Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

перевёл взгляд на генерала.

Потом — на тетрадь. Дрожащей рукой он медленно снял очки и закрыл глаза.

— Полагаю... Выбора у меня нет, — кивнул доктор, шумно вздыхая.

— Выбора у вас нет. Учтите, вам придётся показывать свой профессионализм в других домах, надеюсь, вы это понимаете, — заметил генерал. — После того, что случилось, я вас на порог не пущу.

Доктор встал, закрыл чемоданчик дрожащими руками и направился к выходу.

Я осталась сидеть, как статуя.

— И вы… вы так просто его отпустили? — прошептала я сквозь слёзы. — Человека, который был виновен во всём, что случилось? Просто взять и отпустить…

— Тише, моя девочка, — послышался голос. — Тише…

— Да что «тише»! — прошептала я. — Я никогда его не прощу. Как только я поправлюсь, я… я убью его! Я действительно это сделаю, если у вас не хватило совести!

В коридоре послышались шаги. — Господин, доктор уехал, — произнёс Грейвс.

— Хорошо, — кивнул Лагерт, обнимая меня.

— Кучер предупреждён, — добавил дворецкий.

— Хорошо, — кивнул генерал.

— Ось кареты подпилена, — шёпотом произнёс Грейвс, а я резко посмотрела на Лагерта, не веря своим ушам.

— Дело сделано, господин, — заметил дворецкий так, словно только что не отчитался о будущей смерти, а предложил утреннюю газету. — Может, чаю? Или бульон? Мадам не хочет бульона? Кухарка специально готовила его для вас.

— Несите, — кивнул генерал, не давая мне открыть рот.

Я сидела в его руках и чувствовала себя преступницей. То, чего так боялась Лотти, сбылось. И я не знала, что делать.

— Мне кажется, что это — предательство Лотти, — прошептала я, положив руку поверх его руки.

— Почему? — послышался шёпот. Я чувствовала, как он вдыхает запах моих волос.

— Не знаю. Просто кажется… — прошептала я, чувствуя, как в горле пересохло.

— Ты думаешь, что я перестану любить её? Перестану беречь её память? В чём предательство? В том, что мы вместе будем беречь её память? В том, что ребёнок будет воспитываться в любящей семье?

Я вцепилась в его рукав.

— Она так этого боялась, — шептала я, глядя на тетрадь. — Она так ревновала… Прости… Я не могу принять твоё предложение… Я… не могу её предать.

ЭПИЛОГ

А эта тайна жгла меня изнутри. Каждый день. Каждый раз, когда ты спрашивала о нем. Каждый раз, когда улыбалась его портрету.

Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.

— Я поверила доктору...

— Тише.

— Я поверила, что ты... что ты… — задохнулась она слезами.

— Тише, милая.

— Я так виновата, — ее голос дрогнул.

— Нет.

Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.

— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.

— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.

— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.

— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.

— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.

Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.

Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.

Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.

— Мама, — прошептала Лотти.

— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.

— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.

Я замерла.

— Останься с ними.

Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.

— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.

Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.

— Нет. Ты не поняла.

— Что, милая?

— Соглашайся.

— На что? — растерянно спросила я.

Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.

— На предложение.

Я перестала дышать.

— Нет… — испуганно прошептала я.

— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.

— Лотти...

— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.

Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.

— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.

Слёзы снова сорвались с её ресниц.

— Кто-то должен позаботиться о них.

— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.

Лотти опустила глаза.

— Я была глупой.

— Нет.

— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.

Она слабо улыбнулась. Уголком рта. Так, как улыбалась, когда была совсем маленькой и стеснялась собственной радости.

— А теперь я понимаю... Я просто хотела быть такой же, как ты.

Я не выдержала и снова прижала её к себе. Её волосы щекотали мне подбородок. Её дыхание было тёплым у моей шеи.

— Я хочу, чтобы ты была рядом с ними, — прошептала она, обнимая меня так же крепко, как я её. — Я знаю, как сильно ты будешь любить его. Как будешь ругать за грязные коленки. Как будешь украдкой подкладывать конфеты под подушку.

Я всхлипнула.

— Помнишь, как мы играли в прятки? — спросила Лотти, а её лицо прояснилось.

— Помню.

— Ты всегда делала вид, что не можешь меня найти, — заметила она с улыбкой, вытирая слёзы.

— Конечно.

— А я думала, что очень хорошо прячусь.

Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук