Наследница и Орк - Финли Фенн

не придет за тобой. А потом ты вернёшься к нему, примешь его в свою постель и отдашь ему своё состояние. А потом ты будешь смотреть, как он убивает меня, а затем обращает свои мечи против моих братьев!

У Эллы стучало в голове, руки стали влажными, горло сжалось.

— Я бы не стала… — начала она, но Натт лишь снова рассмеялся, и внезапно она почувствовала его когтистые пальцы, тепло и смертоносно постукивающие по её щеке.

— Ты бы стала, моя сладкая маленькая девочка, — сказал он почти в пародии на ласку. — И ты станешь. Разве нет? Ты сделаешь всё, что должно быть сделано, чтобы стать настоящей леди. Чтобы быть настоящей.

Элла тяжело сглотнула, чувствуя, как её голова качнулась под его рукой, но Натт лишь снова рассмеялся, этот звук был почти невыносим для её ушей.

— Ах, ты станешь, — пробормотал он, и она почувствовала его другую руку, ложащуюся на её обнажённую талию. — Ты вернёшься к этому человеку, когда он придёт, даже с моим семенем, всё ещё спрятанным внутри тебя. И ты будешь улыбаться ему, и лгать ему, и скажешь ему, что я не прикасался к тебе. Ты скажешь ему, что ты всё ещё девица.

Та рука теперь скользила вниз, по слишком короткому подолу её кожаного килта, пока не нашла её обнажённое бедро.

— Ты примешь его в свою постель, — прошептал Натт, и эта рука теперь скользнула под килт, — и раздвинешь перед ним ноги. Ты примешь его здесь, где я открыл тебя.

Элла ахнула, её всё тело дёрнулось, потому что когтистые пальцы Натта действительно были там, проникая в неё, раздвигая её.

— Ты примешь его мерзкий маленький член внутрь себя, — продышал он, вставив один палец наполовину внутрь и пошевелив им в насмешливом движении. — Ты примешь его в то, что принадлежит мне, и будешь стонать и ахать ради него, и всё это время ты будешь покрывать его моим семенем, думая обо мне.

Это было неправильно, это было настолько неправильно, Натт был неправ — но Элла, казалось, не могла это прервать, не могла найти слов. И её руки, внезапно вцепившиеся в его горячую обнажённую грудь, лишь усугубили дело, заставив его верхнюю часть тела дёрнуться от неё, резко и целенаправленно, даже когда палец скользнул глубже, сильнее внутрь неё.

— Говори это, девочка, — приказал он. — Говори мне свою правду.

Это тоже было неправильно, Элла даже не могла видеть его, не могла вообще ощутить эту принудительную тягу к своим мыслям. Но, может быть, он насмехался над ней и в этом тоже, и когда из её рта вырвался беспомощный стон, он действительно снова рассмеялся, жёстко, саркастично, злобно.

— Ах, моя сладкая маленькая девочка, — продышал он, когда другие пальцы прижались к ней, погружаясь глубоко и почти болезненно внутрь. — Ты ведь всё ещё жаждешь моей силы и того, как я беру тебя, не так ли? Даже боясь меня, ты всё ещё хочешь наполнить своё чрево моим семенем, чтобы тебе было что ещё отдать своему мерзкому человечишке.

На это не было ответа, только жадные глотки воздуха, только ощущение этих вторгающихся пальцев, ищущих, растягивающих, давящих. Вызывающих невозможное наслаждение, её опухшее, предательское тело жадно сжималось вокруг него. И когда Натт внезапно развернул Эллу к себе, так что её спина оказалась прижата к его обнажённой груди, это было ещё большее кружащее наслаждение, его пальцы всё ещё входили глубоко, его дыхание было горячим на задней стороне её шеи.

— Говори правду, девочка, — прошипел Натт, когда эта огромная тяжесть у его паха надавила твёрдо и требовательно на её обнажённую, раскрытую складку. — Ты жаждешь меня, как никогда не будешь жаждать его. Ты будешь думать о моём члене внутри тебя, каждый раз, когда он будет трахать тебя. Даже сейчас ты хочешь, чтобы я взял тебя и наполнил, и выбросил даже мысль о нём из тебя. Ах?

Голова Эллы яростно кивала: да, пожалуйста, сделай это, пожалуйста — и позади неё Натт снова рассмеялся и толкнул её вперёд. Так что она оказалась согнута над чем-то — по крайней мере, мягким, — но затем пальцы Натта выскочили из неё, и внезапно это был… он. Этот огромный, конический член. Сильный, властный, непреклонный.

— Ты будешь думать обо мне, — рычал Натт, обещал, клялся, пока эта скользкая твёрдость начала раздвигать её, открывая её влажный жар. — Ты будешь думать обо мне и кричать ради него!

И прежде чем Элла смогла пошевелиться, или заговорить, или даже подумать, он ворвался внутрь. Наполнив её громоподобной, ошеломляющей силой, пронзив её насквозь — и боги прокляли её, но Элла закричала, звук был беспомощным и пронзительным, раздирающим тьму.

— Ах, ты желаешь этого, — задыхался Натт позади неё, когда эта вторгающаяся тяжесть выскочила — а затем вонзилась глубоко обратно. Заставляя Эллу кричать снова, всё её тело билось и было заперто на нём, но он лишь издал этот презрительный, болезненный смех, повторяя это снова, заставляя искры вспыхивать за её глазами, её разгорячённый пах неистово хватался за него, борясь за то, чтобы удержать его неподвижным, хоть на мгновение, на мгновение…

— Глупая маленькая девочка, — продышал он, холодно и насмешливо, когда этот горячий твёрдый предмет снова наполнил её и вырвался прочь. — Ты не знаешь, что ты сделала, о чём попросила. Ты никогда не забудешь меня, и даже если ты научилась не говорить, ты выскажешь мне эту правду!

Но Элла не могла, она не могла даже думать, наслаждение и страдание были брошены слишком близко друг к другу, свирепые, тёмные и ужасные. И единственной правдой был Натт, это, его мощная сила внутри неё, но он продолжал забирать её с каждым толчком, избивая её, наказывая её. И это было так хорошо, и это было чересчур, и почему она не могла говорить, только стоны, и ахи, и крики…

— Говори со мной! — закричал Натт позади неё, слова жгли уши Эллы, её пах, её сердце. — Ты никогда не забудешь меня, ты никогда не перестанешь чувствовать меня внутри себя, ты никогда не перестанешь оплакивать меня, когда я и все мои братья погибнем от руки твоего мужа!

И словно что-то сломалось глубоко внутри неё, взвизгнув белым, горячим и совершенно невыносимым — и это был он, это были они, его вторгающаяся сила наконец удержала её крепко. Изливая свою правду внутри неё, пока собственное тело Эллы сжималось и билось вокруг него, взлетая в разбитом экстазе, сыром, жалком и болезненном.

Это не прекращалось, Элла не могла остановить это, вырываясь теперь из