Наследница и Орк - Финли Фенн

её рта мрачными, разбитыми стонами. Но Натт был там, всё ещё там, запертый глубоко внутри неё, его когти вонзились в её кожу — и этого было достаточно, наконец, достаточно. Элла могла сказать правду. Она могла.

— Ты не можешь умереть, Натт, — выдавила она голосом, сдавленным от слёз. — Ты не можешь, не можешь. И конечно, я никогда не забуду тебя и не перестану чувствовать тебя, но я не могу оплакивать тебя, потому что ты не можешь умереть, потому что я люблю тебя.

И была ли это его магия, или нечто совершенно новое, потому что Элла не могла видеть его глаз, было темно, не было никакого принуждения сказать это — но ей всё равно нужно было сказать это, нужно было, чтобы он знал, нужно было, чтобы он понял, пожалуйста.

— Ты прав, — задыхалась она. — Я не знаю, во что я ввязалась и что я натворила. Я постараюсь стать лучше, мне жаль, что я причинила тебе боль, мне так жаль, что всё это вообще произошло с тобой. Ты должен быть Говорящим, ты всегда должен был им быть, ты блестящ, и ты заслуживаешь этого, и мне жаль, что я не смогла помочь тебе. Мне жаль, что я не смогла быть рядом с тобой. Я люблю тебя, Натт. Я люблю тебя.

Позади неё не последовало ответа, лишь тяжёлые звуки густого, рваного дыхания Натта. А затем, о, ощущение его огромного, горячего, липкого тела, наконец опустившего свою тяжесть на неё, прижимая её плотно к плоской мягкости внизу.

— Ах, — прошептал голос Натта наконец, и послышался звук его глотающего горла, ещё один вздох, вырвавшийся густо у её уха. — Ах, моя девочка. Я пустил тебе кровь, в этот раз.

Его голос был сдавленным, ровным, горьким — но он был здесь, он снова был собой, он был Натт. И облегчение было почти живым, чем-то, что Элла могла почувствовать под своей кожей, и она моргнула, отгоняя влагу в глазах, и уткнулась головой в его плечо.

— Ну, не то чтобы я удивлена, — сказала она, слова прозвучали хрипло, но правдиво. — Ты угрожал сделать это уже несколько дней. Вы, орки, ужасны.

Словно она дёрнула за натянутую струну, и его твёрдое, ломкое тело разом обмякло — и он издал звук, который мог быть смехом, или чем-то иным.

— Мне жаль, — прошептал он, так тихо. — Тебе больно?

Возможно, это было просто это облегчение, от того, что тёплое тело Натта так тяжело вдавлено в неё, его тёплый голос у неё в ухе — но Элла покачала головой и извернулась, забиваясь чуть глубже под его защитную тяжесть.

— Не… не так, — услышала она свой голос. — Но… мне тоже жаль, Натт. Я должна была спросить тебя обо всём этом и искать твою правду с самого начала.

Она чувствовала, как его грудь наполняется и пустеет, тяжело и мощно, и набралась собственного дыхания, своей смелости.

— Ты расскажешь мне тогда? — прошептала она. — Остальное? Что случилось с тобой? Пожалуйста?

Натт издал низкий, тяжело звучащий стон, но она почувствовала его кивок, его шелковистые волосы потерлись о её щеку.

— В тот день, когда всё началось, — сказал он хрипло, — я был с тобой. Мы смеялись и бегали, и я поймал тебе крысу на обед. Но ты не стала её есть, и тогда я съел её сам. И ты ворчала на меня за это, но всё равно улыбалась мне и дразнила меня своими глазами. А когда я собрался уходить, ты поцеловала меня в щеку, и я хотел поцеловать тебя, но не стал.

Образы проносились через воспоминания Эллы, почти ошеломляющие своей яркостью. В тот день он был так нелепо притягателен, даже когда ел настоящую крысу, а его глаза на её глазах были такими тёмными, внимательными, блестящими с тем значением, за которым Элла так отчаянно хотела последовать. И она всё ещё могла видеть сожаление в этих глазах, всё ещё почти чувствовала его вкус, когда он сказал, что опаздывает к отцу и должен идти.

После она задавалась вопросом, было ли это прощание намеренным. То, как он отстранился после того, как она поцеловала его в тёплую щеку, его глаза были пристально устремлены куда-то в сторону, его обычно лёгкое тело стало напряжённым. Всё это намекало на то, что, возможно, он собирался уйти в тот день и никогда не возвращаться.

Но привычная, ноющая боль того воспоминания как-то сместилась, и Элла сглотнула, потянулась, чтобы найти его руку в темноте, сжимая пальцы на его напряжённом кулаке.

— А потом?

Тяжёлый выдох его тела над ней, ощущение того, как его голова опускается ей на плечо.

— А потом я вернулся домой, — сказал он без интонации. — И нашёл всех своих родных либо умирающими, либо мёртвыми. Моих братьев, их пары, их детей, как маленьких, так и подросших. А затем моего отца, всё ещё с мечом в руке, но без головы.

В горле Эллы раздался сдавленный звук, ещё один тяжёлый вздох Натта над ней.

— Один орк прожил достаточно долго, чтобы предупредить меня, — сказал он. — Это спасло мне жизнь. Я взял меч и кольцо моего отца и побежал. Мне потребовалось пять дней и ночей, чтобы спастись от них и найти путь обратно к горе.

Глаза Эллы крепко зажмурились, её дрожащая рука нашла тяжёлое кольцо на его кулаке и накрыла его своими пальцами.

— А потом что? — заставила она себя произнести. — Тот ужасный Капитан наверняка не был рад тебя видеть?

— Не был, — сказал Натт, — но он не мог убить меня прямо тогда и выдать себя, не сейчас, когда вся гора оплакивала эту потерю и жаждала мести. Несколько недель я пытался скрыться от его глаз, прячась в туннелях под горой и убегая в лес, когда риск становился слишком велик, — но это лишь призывало ещё больше смерти на мою голову, со всех сторон. И это был… — он вздохнул, — Гримарр, который увидел мою погибель и отправил меня к Баутул на далёкий юг, куда его отец и люди не могли последовать. Южные Баутул тогда не были союзниками горы, они были врагами.

— И они… заставили тебя заплатить, — прошептала Элла, вспоминая его слова ранее, ужасные намёки за ними. — За свою безопасность.

— Ах, — сказал Натт со смешком, который вовсе не был смехом. — Я был молод, я был Гриск, я был глуп, нетронут и беззащитен. Они делали всё, что хотели, со мной.

Гладкая, лёгкая обыденность этих слов делала правду за ними ещё более тошнотворной, и Элла прижалась