Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Ты меня разблокируешь?

Вика задерживает взгляд на телефоне.

— Пока нет.

Сжимается горло, но я киваю.

У двери она оборачивается:

— Расчёску поднять?

Смотрю вниз. Черная, зубцами вверх.

— Да. Пожалуйста.

Вика кладёт её на стол, рядом со стаканом. Не касается моего плеча. Не целует на прощание.

Хочу крикнуть: поцелуй. Хоть в щёку. Хоть в волосы. Дай мне кончить потом на эту точку. Молчу.

— До завтра.

— До завтра.

Её шаги удаляются по коридору. Слышен тихий голос матери, короткий ответ. Потом закрывается входная дверь.

Жду в тишине. Подтягиваю плед, хотя не холодно.

Стояк не спал. Тупой, злой, живой. Я зажимаю его ладонью через ткань и несколько секунд просто дышу, лбом в обод. Потом расстёгиваюсь. Дрочу быстро, грубо, без смазки, на её рот, на «идиот», на то, как прикусила губу у двери. Кончаю себе на живот тихо, с судорогой в плечах, с её именем в зубах.

Вытираюсь краем футболки. Смотрю на сперму и смеюсь без звука. Вот и весь Зверев. Инвалид с членом и запиской, которую она, наверное, до сих пор держит в ящике.

И закрываю лицо руками.

Зажимаю рот. Не хватало, чтобы за дверью услышали. Ладонь мокрая, дышать нечем, а я вспоминаю, как она сидела здесь. Обнял бы, хоть руку взял. Вместо этого наговорил. Подношу пальцы к носу, ищу её запах. Да откуда ему взяться-то, идиот.

На столе вибрирует телефон. Макс прислал знак вопроса.

Пишу, что можно вечером.

Потом стираю с экрана мокрый след и открываю часы.

До десяти ещё целая ночь.

Ночь, в которую я снова буду её ебать в своей башке и ненавидеть себя за то, что не попросил остаться.

Глава 21

В десять я стою перед знакомой дверью и жду ответа на стук.

Елена Петровна написала: Данила не передумал. Всю дорогу я придумывала, о чём буду говорить. Теперь в голове пусто.

— Входи.

Он у окна. Стул, на котором я сидела вчера, стоит рядом, но сам Данила смотрит во двор.

— Привет, — говорю, неловко придерживая сумку.

— Привет. — Он наконец поворачивается, но смотрит мне на плечо.

Сажусь. На столе стакан, телефон, расчёска. Плед ровный, волосы влажные. Отвожу глаза, пока не поймал взгляд.

Мокрые волосы. Шея. Хочу смотреть и не смотрю. Под курткой сразу тепло.

— Я до одиннадцати, — говорю. — Потом с мамой поедем.

— Можешь и раньше.

Куртку я пока не сняла. Сцепляю пальцы на молнии.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он долго смотрит на меня.

— Нет.

Расстёгиваю куртку.

Первые двадцать минут не знаем, куда девать паузы. Рассказываю про мамины ботинки: неудобные, зато красивые, ни за что не переубедишь. Данила спрашивает, что я сделала. Признаюсь, что просто взяла ей другие с собой.

Он кивает.

Тянет спросить, как спал. Прикусываю язык. Достаю книгу, которую сунула в сумку перед выходом.

— Это для кого? — спрашивает он.

— Для меня. Не знала, захочешь ли разговаривать.

— И будешь сидеть здесь, читать про себя?

— Могу вслух.

Смотрит на обложку.

— Булгаков?

— Другого под рукой не было.

— Врёшь. Ты выбирала.

Я у полки полчаса простояла, пока выбрала. Теперь делаю вид, что взяла первую попавшуюся. Данила смотрит, приходится спрятаться за обложкой. Хотелось, чтобы мы снова о книжке спорили.

— Будешь слушать?

— Давай.

Читаю первые страницы «Мастера и Маргариты». Голос сначала чужой, слишком старательный. Потом перестаю следить за каждым вдохом.

Слушает. Смотрит на рот, когда я читаю. Чувствую взгляд губами. Сбиваюсь на «Маргарите» и делаю вид, что страница трудная.

Без пяти одиннадцать закрываю книгу.

— Уже?

— Я говорила, что ненадолго.

— Помню.

Он смотрит на обложку, и я оставляю её на столе.

У выхода Елена Петровна предлагает машину. Отказываюсь: автобус скоро, до остановки близко. На улице обнаруживаю, что всё это время сжимала в кармане ключи.

Лене пишу первой. Она отвечает почти сразу:

«Как ты?»

Не «как он».

От этого хочется заплакать сильнее, чем за весь час в комнате.

На второй день наших утренних встреч Данила встречает меня недовольным взглядом.

— Ты страницу не заложила.

— А ты дальше читал?

— Прикинул, сколько еще терпеть, блядь.

На столе лежит полоска бумаги. Закладку он сделал сам.

Я улыбаюсь. Он замечает и отводит глаза.

Сегодня могу остаться до обеда: маму сопровождает соседка, вечером у меня уборка. Рассказываю об этом, пока устраиваюсь на стуле. Данила хмурится при слове «уборка», но ничего не предлагает.

Это молчание мне нравится больше предложения денег.

Через полчаса из коридора доносится его фамилия. Мужской голос спрашивает Елену Петровну, где оставить бумаги. Данила резко оборачивается.

— Отец?

— Не знаю, — отвечаю, опустив книгу на колени.

Он не слушает следующую страницу. Я останавливаюсь.

— Продолжай, — говорит.

Продолжаю. Через несколько минут он перебивает:

— Ты это уже читала.

— А ты не слушал.

— Теперь слушаю.

Когда приносят обед, я тянусь убрать книгу с края стола. Данила одновременно протягивает руку к подносу, и наши пальцы сталкиваются.

Он касается костяшками моего пальца. По руке будто током — оба отдергиваемся. Я цепляю книгу, едва не роняю. Данила смотрит в тарелку.

Костяшки. Те самые. Губы помнят соль. Жар идёт от пальца вверх по запястью и вниз в живот. Свожу колени под стулом. Прячу ладонь.

— Я сам, — бросает он.

— Я книгу забирала.

Он смотрит на мою ладонь, потом на поднос.

— Понял. Извини.

Он трет большим пальцем обод кресла. У меня все еще покалывает ладонь. Прячу ее за книгой.

Отхожу к окну, пока он устраивается. Он ест сам. Он замечает мое молчание. Поднимаю книгу:

— Читать за едой неприлично?

— Вслух особенно. Можно подавиться.

— Боишься Булгакова? — спрашиваю, пряча улыбку за страницей.

— Твоего. Актерка имба, Семенова.

Я смеюсь. Он тоже, совсем коротко. Потом морщится, и я пугаюсь, но он сразу показывает ладонью: всё нормально.

На третий день я едва не разворачиваюсь у калитки.

У дороги стоит парень с телефоном. Сначала не узнаю его. Потом вспоминаю: был возле столовой, когда Марина собирала мелочь в стакан.

Он тоже узнаёт меня.

— Семенова? Ты теперь тут работаешь?

Опускает телефон, но не убирает.

Я прохожу мимо.

— Сиделка на максималках? — бросает вслед.

Охранник выходит из будки. Парень отворачивается, делает вид, что разговаривает по телефону.

Меня пропускают. За воротами я останавливаюсь и смотрю на собственные руки. Они дрожат так, что ключи стучат о пряжку сумки.

Можно вернуться домой. Данила подумает, что случилось что-то с мамой. Елена Петровна предложит чай. Никому не придётся рассказывать.

Вместо этого набираю Лену.

— Он снимал? — спрашивает она.

— Не знаю.