Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Данила опускает голову.

— Я специально сказал так. Чтобы согласилась. Это не было защитой.

У меня дрожат губы.

— А после той ночи? Когда я попросила разбудить?

Он смотрит на книгу.

— Испугался разговора. Ушёл. Написал гадость, чтобы ты не ждала.

— Я ждала.

Он зажмуривается.

— Знаю.

— Нет, этого ты тоже не знаешь.

Тишина становится такой плотной, что слышно, как я цепляю ногтем бумагу.

— Тогда расскажи, — просит он.

С записки перескакиваю на ванную: зачем я туда заглядывала, если уже видела, что обуви нет? Данила молчит. Рассказываю и про сообщение маме. Пальцы дрожали, набирала с ошибками, пришлось стереть и написать заново.

Данила слушает. Не касается меня, не перебивает признаниями.

— Прости, — говорит, когда я заканчиваю. — За первый снимок. За записи. За то, что позволял им смеяться. За мать. За каждое возвращение, после которого делал хуже.

Я закрываю книгу.

— Мне хочется тебе поверить.

— А получается?

— Иногда.

Он кивает.

— Я люблю тебя, Вика.

Опять. Страшно.

Слово снова садится ниже груди. Тёплое. Больное. Губы сами отвечают раньше головы.

— Ты уже говорил.

— Помню.

— И я люблю. Но мне от этого не перестало быть больно.

Взгляд у него меняется. Он тянется ко мне и останавливает руку над подлокотником.

Я сама накрываю её ладонью.

Кожа к коже. Пульс. Жар в ладонь и дальше. Не убираю.

Не знаю, сколько мы так сидим. Потом наклоняюсь ближе. Он смотрит на мои губы, но ждёт. Последние сантиметры преодолеваю сама.

Целую его, неловко задев носом. Данила выдыхает мне в губы, я чувствую дрожь его руки. Еще секунду держусь за плечо: под пальцами тепло, напряженная мышца. В животе все переворачивается.

Рот знакомый и новый сразу. Соль. Осторожность. Он не углубляет, пока я сама не приоткрываю губы. Тогда отвечает — коротко, голодно, и сразу сдерживается. Колени слабеют на стуле. Хочу ещё. Отстраняюсь, он сразу отпускает.

— Не обещай, что теперь всё будет хорошо, — прошу.

— Не буду.

Он держит мою руку осторожно. И мне впервые хочется остаться без попытки объяснить себе, зачем.

Елена Петровна зовёт на ужин. Я успеваю кивнуть, прежде чем узнаю, что Пётр Зверев тоже дома.

Данила замечает.

— Можем здесь поесть.

Смотрю в сторону коридора.

— Нет. Я хочу услышать, что он скажет.

За столом те же приборы, салфетки. Пётр Зверев во главе. Смотрю на его руки, вспоминаю мамино имя на листе.

Данила сидит сбоку от меня. Убирает локоть, когда я задеваю его, и тихо спрашивает, удобно ли. Киваю, хотя нет.

Елена Петровна предлагает салат. Благодарю. Все старательно занимаются тарелками, как будто можно переждать неловкость и перейти к обычному семейному вечеру.

Под столом касаюсь Данилиных пальцев. Он не сразу отвечает. Потом осторожно берёт мою руку, оставляя мне возможность убрать её.

Большой палец гладит костяшку. Тихо. Скрыто. Тепло поднимается по руке. Свожу колени и оставляю ладонь в его.

Пётр Зверев первым нарушает молчание:

— Виктория, я должен извиниться.

Кладу вилку.

— За что именно?

Он смотрит на жену, но она молчит.

— За давление. За программу вашей матери. Я не имел права использовать её состояние.

— И университет, — добавляю.

— И университет.

Ему трудно произносить это перед сыном. Я вижу. Мне от этого не легче.

— Я чуть не потерял Данилу, — говорит он. — Только тогда понял…

— Я взял машину, — перебивает Данила. — Не сваливай мою аварию на Вику. И не объясняй ею, почему ей было нельзя угрожать.

Отец сжимает салфетку.

Жду привычного приказа замолчать.

Его нет.

— Вы правы, — произносит Пётр Зверев, глядя на меня.

Я могла бы закончить здесь. Поблагодарить за ужин, уйти. Но Данила рядом, а три картинки, которые Данила показал ночью на моей кухне, снова стоят перед глазами.

— Те скриншоты, про журналиста. Их вы дали Даниле? — спрашиваю, чувствуя, как леденеют пальцы.

Данила поворачивается ко мне.

Елена Петровна перестаёт двигаться.

— Он, — отвечает Данила, глядя на отца. — Я спрашивал тебя после приёма. Ты опять не ответил.

Пётр Зверев смотрит в тарелку.

— Сейчас не время.

— А когда?

Мой голос звучит громче, чем хотелось.

— Вика их не писала? — спрашивает Данила.

Отец не отвечает.

Стул подо мной становится неудобным, хочется встать. Но я остаюсь.

— Я никому не продавала рассказ о вашей семье. Если вы собираетесь извиняться, скажите, что показали ему.

Елена Петровна тихо ставит стакан.

— Петя. Ответь.

Он проводит рукой по лицу. Впервые за ужин не подбирает красивых слов.

— Переписка была поддельной.

Данила отпускает мою руку.

Холодно сразу. Пусто. Пальцы помнят его тепло и не находят.

Я слышу собственный вдох. Два года назад я обнимала избитого мальчика и звала на помощь. Всё это время он думал, что я торговалась о цене.

— Ты знал? — спрашивает Данила.

Отец кивает.

— Зачем? — Данила говорит негромко. — Ты видел, что я с ней делал.

— Хотел прекратить ваши отношения.

Я смотрю на Петра Зверева. Ни слова о том, что тогда мне тоже было страшно. Что я сидела возле его сына на полу и не знала, дышит ли он.

— Вы мне телефон вернули, — вспоминаю. — А до этого его забрали ваши люди.

Он молчит.

— Я скорую ему вызвала. Думала, он сейчас умрёт. А вы сделали из меня… — Не хватает воздуха. — Что я вам сделала?

Отец открывает рот. Не хочу слышать.

— Вика, — произносит Данила.

Поворачиваюсь к нему.

— Он тебе соврал. Но унижал меня ты.

Данила отводит глаза. Мне хочется забрать последние слова, потому что ему больно. Вместо этого крепче сжимаю край деревянного стола.

Я отодвигаю тарелку.

На вилке остался салат, проглотить не могу. Пётр Зверев поправляет салфетку; смотрю на его пальцы и думаю, что он теперь встанет из-за стола. А мне что делать со всем, что услышала?

Губы ещё помнят поцелуй. Рука ещё помнит его пальцы. И всё равно нужно уйти.

— Мне нужно домой, — говорю.

Данила не удерживает.

В прихожей Елена Петровна подаёт куртку. Я беру её сама, благодарю и выхожу на крыльцо.

Данила просит мать оставить их. Хочется вернуться, удержать от ссоры. Пусть сами. Спускаюсь с крыльца.

Разглаживаю закладку, машинально убранную в карман. На обороте Данилиным почерком номер страницы.

Губы помнят поцелуй, а от ужина ком в горле.

Я прячу закладку обратно.

Телефон в руке светится открытым диалогом с Леной.

Пишу: «Можешь поговорить?»

На этот раз не добавляю, что всё хорошо.

На остановке прижимаю закладку к губам — глупо, коротко — и убираю. Автобус ещё не видно. Щеки горят от холода и от него сразу.

Глава 22

Отец берёт стакан. Сейчас допьёт,