Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Не возвращайся к нему. Запомни время. Я на связи.

Данила сразу замечает, что со мной что-то не так.

Сначала говорю, что замёрзла. Он смотрит на мои руки, и я устаю врать.

Рассказываю.

В глазах Данилы темнеет. Ободы скрипят под ладонями, кресло дергается вперед. Замираю: сейчас начнется.

— Что за уебок?

— Имени не знаю, — отвечаю, стискивая ключи.

— Покажешь на фотографии?

— А потом?

Он открывает рот, закрывает.

Я жду.

— Потом спросим охрану, что они видели. Если есть запись, сохраним. Ты решишь, куда отправлять.

Смотрю на него, не веря, что он остановился сам.

— Без твоего отца, — говорю.

— Без него.

Чуть позже охранник подтверждает время, обещает передать просьбу ответственному за камеры. Я записываю его имя. Данила остаётся рядом, но не отвечает вместо меня.

После разговора мне всё ещё страшно.

Оба ждем, что станет легче.

Но мы просто возвращаемся к книге.

Нахожу парня у ворот на старой фотографии потока, с краю стоит. Куратору надо её отправить, а я смотрю, как он лыбится. Захлопываю ноутбук. Иду мыть чашку.

Потом возвращаюсь.

Ночью приходит сообщение с незнакомого номера. Фотографии нет. Только вопрос: «Сколько стоит сиделка с дополнительными услугами?»

Я читаю его дважды. В первый раз не понимаю, почему опять. Во второй понимаю слишком хорошо.

Отправляю куратору сообщение и фотографию. Убираю чат подальше, чтобы не открывать случайно. Данила этого не увидит. Завтра спросит, как спала, а я, если перешлю, не смогу нормально ему ответить. Опять заплачу.

Мама замечает, что я перестала есть.

— Снова они?

Киваю.

Она садится напротив, передвигает ко мне тарелку, но не уговаривает.

— Ты хочешь туда ходить?

— К Даниле?

— Да.

— Хочу. Наверное, это глупо, — опускаю глаза на тарелку.

— Я спросила не поэтому.

У неё на запястье след от манжеты тонометра. Смотрю туда, чтобы не видеть лицо.

— Ты не должна за меня рассчитываться, — говорит мама.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня и скажи ещё раз.

Поднимаю глаза.

— Я знаю, мам.

Она накрывает мою ладонь. Мне хочется, чтобы сейчас запретила. Решила вместо меня, кто он такой и что делать дальше.

Но мама только спрашивает, допить ли мне чай.

Куратор спрашивает, он ли написал. Отвечаю: «Не знаю». Номер чужой, доказательств нет. Кручу в руках чашку, цепляю пальцем щербинку. Могла бы назвать его, очень хочется назвать. Смотрю на отправленный ответ.

На четвёртый день я приезжаю позже, к двум. У мамы утром приём, Даниле накануне передала через Елену Петровну.

В комнате уже Константин Павлович, специалист по реабилитации. Невысокий седой мужчина поправляет что-то возле кровати.

— Я подожду снаружи, — говорю.

Данила смотрит на него, потом на меня.

— Можешь остаться.

— Точно?

Кивает.

Ставлю стул, куда показывают. Сижу рядом, удерживая руки на коленях. Константин Павлович спокойно объясняет, что они делают, и спрашивает самого Данилу, когда нужна пауза.

Один раз тот злится:

— Да не получается, блядь!

— Вижу. Отдохнём и разберём, что мешает.

Данила выдыхает сквозь зубы, вытирает потный лоб. Потом тянет ко мне руку. Вкладываю свою.

Пальцы сцепляются с моими, крепко, до боли. По руке идет дрожь. Данила закрывает глаза, держится, и я не шевелюсь.

Его ладонь горячая, мокрая. Пульс бьёт мне в пальцы. Хочу поднести эту руку к губам. Сижу и держу. Между нами врач и вся эта комната, а тело всё равно отвечает так, будто мы одни.

После занятия мы молчим. Он устал, я боюсь сказать что-нибудь глупое вроде «зато сегодня лучше».

— Больно сжал? — спрашивает наконец.

— Немного, — признаюсь, шевеля затёкшими пальцами.

Сразу отпускает.

— Надо было сказать.

Я смотрю на следы его пальцев.

Красные полукруги. Хочу оставить. Хочу, чтобы остались до дома.

— Надо было.

Он не просит остаться дольше. Сам напоминает, что я собиралась забрать мамины результаты.

Дома я впервые за несколько дней засыпаю до полуночи.

На пятый день не еду.

Утром меняют время оплаченной уборки, а вечером обещала помочь маме с документами. Пишу Елене Петровне заранее и полчаса смотрю в телефон.

Ответ: передала, все хорошо.

Я всё равно чувствую себя виноватой.

Лена называет меня дурой, потом извиняется. Я говорю, что заслужила. Она сердится уже по-настоящему:

— Нет. Просто у тебя тоже есть жизнь.

На шестой день Данила спрашивает, тяжёлая ли была работа.

— Обычная.

— Спина болит?

Пожимаю плечами.

Он придвигает ко мне подушку со свободного стула. Я беру. Ни упрёка за вчера, ни намёка на то, как ждал.

Прижимаю подушку к спине. Смотрю на его руку, только что подавшую ее. Тянет коснуться, погладить запястье. Отвожу глаза, но щеки уже горят.

Читаем понемногу. До конца романа далеко. Данила заявляет, что следующим выберет сам, иначе я принесу Достоевского и окончательно испорчу ему настроение.

— Принесу, — обещаю.

— Не сомневался.

Когда звонит врач, оставляю Данилу разговаривать. Из коридора слышно: опять ночью просыпался. Прислоняюсь к стене и жду, невольно слушая, хотя неловко. Хорошо, что рассказал хотя бы врачу. Передо мной бы ещё держался, знаю его.

Перед уходом он спрашивает про куратора.

— Ответила. Новое сообщение тоже приобщат. По поводу группы и пропущенных занятий обещали отдельный ответ.

— Это слишком долго, — Данила раздражённо трёт лоб.

— Да.

— Я могу сам написать, что ты здесь не работаешь.

Представляю своё имя в его сообщении. Подтверждение, что бываю в этом доме. Новые вопросы: а зачем, а кем, а как часто?

— Не хочу.

Данила откидывается в кресле. Несколько секунд смотрит в сторону, потом кивает.

— Хорошо.

Жду привычной колкости.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Думаешь, всё равно напишу?

Молчу.

Он опускает глаза.

— Не напишу.

В автобусе проверяю телефон. Стыдно за подозрительность, но листаю снова. Ни упоминаний, ни сообщений от него.

Дома мама просит разобрать покупки. Пока раскладываю их, приходит фотография страницы учебника от Лены. Снизу приписка: «Вот это завтра разбираем вместе».

Ошибку нахожу в условии: сама неправильно переписала. Переделываю, и дальше получается, только в конспект заглядываю. Час так проходит. Замечаю, когда тянусь за телефоном, — совсем про него забыла.

На седьмой день он просит задержаться после чтения.

Книга остаётся раскрытой у меня на коленях.

— Я должен сказать про тот вечер. Когда принёс условия отца.

Пальцы немеют раньше, чем успеваю ответить.

— Говори.

— Он запретил мне приближаться к тебе. Обещал сделать хуже, если не послушаюсь. Я решил, что надо тебя оттолкнуть.

Смотрю на строчки. Буквы расплываются.

— Оттолкнуть можно было иначе.

— Да.

— Ты говорил про мою маму, — произношу с трудом, не поднимая головы.

— Знаю.

— Нет. Дослушай. Я потом сидела возле её кровати и думала, что должна вернуться, сказать всё, что вы хотите. Потому что иначе виновата