Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

на прежний стул. Куртку снимает, сумку оставляет возле ног. Я разглядываю шов на её рукаве и не знаю, с чего начать.

Под свитером грудь. Смотрю на шов, чтобы не смотреть туда. Член всё равно поднимается. Кресло не спрячет, если она опустит глаза.

— Как ты? — спрашивает.

— Отец признался. Ничего нового не сказал.

— Я спросила про тебя.

Поднимаю голову.

— Хреново.

— Мне тоже.

Она не улыбается. И почему-то именно это даёт мне возможность говорить.

— Я хотел всю вину на него свалить. Сразу, как ты ушла. Думал: если бы не он, я бы…

Запинаюсь.

— Что?

— Не знаю. Я ведь даже не спросил тебя тогда.

Вика смотрит на свои руки.

— А потом сразу обвинял. Когда наконец показал скриншоты, я сказала, что они чужие. Ты снова ушёл. — Вика стискивает пальцы.

— Помню.

— Я пыталась угадать, что сделала. Два года.

Сжимаю ладони между коленями. Хочу попросить прощения ещё раз, но сейчас это будет просьба прекратить разговор.

— Расскажи, — говорю.

Она рассказывает недолго. Самое страшное помещается в нескольких фразах: считала себя виноватой, перебирала сказанное, боялась, что неправильно объяснила что-то врачам.

— Я тебя спасать позвала, — заканчивает. — А ты смотрел потом так, будто я тебя продала.

Я киваю. Не потому что согласен закончить. Потому что иначе начну оправдываться.

Она берёт книгу со стола, но не открывает.

— Сегодня не хочется читать.

— Не надо.

Сидим рядом. Я спрашиваю про её мать. Вика говорит, что та снова ругается из-за соли в еде, но до ближайшего магазина уже дошла с ней и не попросила повернуть обратно.

— Хочет тебя увидеть, — добавляет.

— Зачем?

— Сама скажет.

Думаю про лестницу в их доме. Про чужие взгляды. Про то, как буду сидеть перед женщиной, чьим лечением угрожал.

— Не сейчас, — говорю.

— Хорошо.

Она не торгуется. Облегчение такое сильное, что мне становится неловко.

Когда она собирается уходить, телефон у неё выпадает из кармана на стул. Экран загорается, я успеваю увидеть уведомление от Лены.

Отвожу взгляд.

Вика поднимает телефон, задерживает в руках.

— Можешь написать мне вечером, — говорит.

— Ты разблокировала?

Кивает.

Ну подумаешь, разблокировала, а я улыбаюсь как идиот. Тянет вскочить навстречу, и от этого дёргаюсь в кресле.

Мне и есть двадцать один.

Просто вскочить не могу.

Хочу поцеловать её за это «можешь написать». Хочу затащить на колени — и не могу даже встать. Злость и стояк вместе. Сжимаю подлокотники.

— Что написать? — спрашиваю, сжав ладони, чтобы не потянуться к ней.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом улыбается, впервые за весь визит.

— Что хочешь. Только не спрашивай через каждую минуту, где я.

— Я так делал?

Улыбка исчезает.

Делал, конечно. Стоило ей пропасть из сети, начинал спрашивать. Она объясняла, где была, а я ещё мог придраться. От стыда отвожу глаза.

— Не буду, — говорю.

Дочитал до закладки, пишу вечером. За сорок минут без ответа успеваю проверить связь и решить, что обиделась. Потом приходит сообщение: с мамой была, сейчас дома.

Все сорок минут я держу телефон рядом.

Но второго сообщения не отправляю.

Потом она присылает фотографию кастрюли. Мама сварила слишком много супа и предлагает передать.

В углу фотографии знакомая чашка, у плиты. Рассматриваю кухню: они там ужинают, а мне суп предложили. Надо бы написать, я чего завис, она ответа ждёт.

Пишу, что суп буду.

И добавляю спасибо.

На десятый день наших утренних встреч я чувствую прикосновение к стопе.

Сначала думаю, что придумал.

Вижу, как Константин Павлович поправляет что-то у стопы, и вдруг чувствую давление. Слабое, незнакомое. Замираю. Может, показалось, пока смотрел на руку?

— Подождите.

Он останавливается.

— Что такое?

Я пытаюсь объяснить. Голос срывается, приходится повторить. Вика поднимается со стула, но остаётся на месте.

Он просит отвернуться и повторяет проверку. Ошибаюсь. Каждый неправильный ответ бесит: я же только что чувствовал, куда теперь делось? Пытаюсь угадать по его движениям.

— Не угадывай, — говорит он. — Если не чувствуешь, так и скажи.

Один раз чувствую. Потом ничего. Потом снова.

Смотрю на Вику. У неё дрожат губы.

— Это правда? — спрашиваю у него.

— Похоже, есть изменение. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач.

— Я смогу ходить?

Он не отвечает сразу.

— Сегодня этого не узнаем.

Ещё бы он сказал, когда узнаем. Жду продолжения. Он молчит.

Вика подходит ближе.

— Можно? — спрашивает тихо.

Притягиваю её сам. Вика обнимает за плечи, щекой утыкается в меня. Шевелится, и я ослабляю руки. Слишком крепко схватил, даже не заметил.

Грудью упирается в плечо. Пахнет её шампунем. Член поднимается сразу, жёстко, стыдно — врач ещё в комнате. Держу её за спину и думаю о стопе, чтобы не думать о бёдрах.

— Почувствовал, — говорю ей в волосы.

— Слышала.

Смеётся сквозь слёзы, вытирает щёку у моего плеча. Закрываю глаза, прижимаюсь к её волосам. Ничего сейчас не спрашивайте.

На следующий день врач подтверждает: чувствительность на маленьком участке изменилась. Про занятия слушаю внимательно. Вдруг теперь скажет больше?

Я снова спрашиваю про ходьбу.

Ответ не становится определённее.

Мать плачет за дверью, когда врач уходит. Отец заглядывает поздравить с хорошей новостью. Киваю, смотрю на ногу. Он ещё стоит, потом тоже уходит.

Нога не шевелится.

Смотрю на неё, пока в висках не начинает ломить.

А если дальше ничего? Уже всем рассказал. Теперь боюсь даже пошевелиться, чтобы это чувство не пропало.

Вика замечает, как я замолчал.

— Хочешь побыть один?

— Нет, — выдыхаю, поймав её за рукав.

Она остаётся. Читает пару страниц. Я перебиваю, спорю с её объяснением поступка героя, она сердится и предлагает мне самому дочитать.

Беру книгу.

Теперь читаю я. На длинной фразе спотыкаюсь, возвращаюсь к началу, раздражённо выдыхаю. Вика подносит чашку ко рту и ждёт, не подсказывая. Поэтому терпеливо пробую ещё раз, уже помедленнее.

Смотрю, как чашка касается её губ, и сбиваюсь снова. Хочу быть этой чашкой. Читаю дальше.

— Я хочу с тобой выйти куда-нибудь, — говорю позже.

— Куда?

Теряюсь. Думал, начнёт успокаивать, обещать, что скоро встану.

— Не знаю. Не здесь сидеть.

— Во двор можно.

Смотрю на окно. За ним дорожка, мокрые кусты, ворота.

Там видят.

— Потом.

Вика кивает.

— Я не тороплю.

Тогда почему шея горит, как после пощёчины?

Вечером сам прошу Макса приехать. Не потому, что случилось плохое. Хочу кому-нибудь рассказать про стопу ещё раз.

Он слушает и улыбается. Потом спрашивает, можно ли пожать мне руку или я сейчас начну орать про жалость.

— Пошёл нахуй, — говорю, не сдержав улыбки, и протягиваю ладонь.

Мы смеёмся. Смеяться оказывается можно и над тем, что произошло со мной, если я тоже хочу. Если никто не достаёт телефон