Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Целую его сама. Медленно, глубоко. Во рту вкус чая и его. Язык гладит мой, не торопит. От этого поцелуя тянет всё тело: грудь, живот, внутренняя сторона бёдер. Сажусь ближе, потом — осторожно — к нему на кровать, лицом к лицу, колени по бокам его бёдер, не всем весом. Смотрю, нормально ли. Он кивает, руки на моей талии. Пальцы горячие, чуть дрожат.

— Если тяжело…

— Ты лёгкая. Иди сюда.

Свитер снимаю сама. Его футболку — вместе. Кожа к коже. Соски касаются груди, и я вздрагиваю всем позвоночником. Он тоже — выдох срывается. Ладони поднимаются, накрывают грудь, мнут тепло, не грубо: большие пальцы кружат по соскам, пока они не становятся твёрдыми и чувствительными до боли. Наклоняется, берёт сосок в рот. Влажно, горячо. Я запрокидываю голову и держусь за его плечи, чтобы не осесть всем весом.

— Данила…

— Слышу.

Целует шею, ключицу, снова грудь. Между ног уже мокро, бельё липнет. Я трусь о него через ткань — чувствую, что стоит. Не везде одинаково, не как раньше, но твёрдый, живой, и от этого у меня щиплет глаза. Хочется плакать и смеяться сразу.

— Можно? — спрашиваю, касаясь пояса.

— Можно. Только… не везде чувствую как раньше. Не пугайся, если…

— Хорошо.

Снимаем остальное. Воздух холодит бёдра. Стыдно секунду — и проходит, когда он смотрит не как на задачу, а как на меня. Я глажу его живот, ниже, беру в руку. Тёплый, тяжёлый. Он шипит сквозь зубы, когда попадаю туда, где чувствительность есть. Смотрит на меня снизу вверх — злой рот, мягкие глаза. Я веду медленно, смотрю на его лицо, учу заново, где ему хорошо.

— Сядь так, чтобы тебе было удобно, — говорит. — Я так лучше контролирую.

Киваю. Сажусь сверху снова. Он направляет себя. Головка касается входа — горячая. Вхожу сама, медленно. Растягивает. Не больно как в первый раз — тепло, плотно, знакомо и новое сразу. Каждый сантиметр отдаётся в живот. Опускаюсь до конца и замираю, лбом в его лоб. Дышим в одно.

— Живая? — шепчет, и в голосе улыбка, которую он прячет.

— Ты тоже.

Двигаюсь сама. Мелко. Он держит бёдра, помогает ритму. Внутри полно, сладко. Одна рука уходит между нами — палец на клиторе, точный, влажный, кружит в такт моим движениям. Я стону ему в рот. Грудь качается, он ловит её ладонью, сжимает, снова берёт сосок губами, не отпуская клитор.

Жар собирается быстро, светло, волнами от той точки, где его палец. Не из злости. Из того, что он здесь, смотрит, не убегает утром в записке. Ноги дрожат. Кончаю на нём, сжавшись вокруг, с тихим всхлипом в шею, с мокрыми ресницами. Он не останавливает палец сразу — доводит до конца, пока я не отталкиваю запястье: слишком.

Дышу. Он всё ещё твёрдый во мне. Смотрит, ждёт.

— Ещё можно, — шепчу. — Если ты…

Кивает. Двигаюсь снова, уже медленнее, глубже. Его ладони на моей заднице помогают. Второй раз накатывает мягче, длиннее. Я прячу лицо у него в шее и кончаю ещё раз — тише, с дрожью в бёдрах. Он выдыхает моё имя и следует за мной — не резко, с судорогой в плечах, вжимается, держит меня за талию, пока не проходит.

Лежим так. Я не слезаю сразу. Чувствую, как он пульсирует внутри, как колотится сердце под щекой. Целую его мокрый висок.

— Не облажался, — шепчу.

Он смеётся хрипло, почти без звука.

— Запиши, Семенова. Редкость.

Между нами мокро и тепло. Я осторожно схожу, ложусь рядом, кладу ногу ему на бедро. Он накрывает меня одеялом и целует в волосы. Руки не убирает.

Ночью просыпаюсь и на секунду пугаюсь пустоты рядом. Простыня холодеет там, где должна быть его рука. Сердце ударяет так сильно, что больно глотнуть. Между ног ещё чувствительно после него — и поверх этого старый страх: сейчас найду листок.

Потом слышу:

— Воды хочешь?

Данила на другой стороне кровати, тянется к стакану. Обычное движение, обычный вопрос. Я выдыхаю, упираюсь лбом в подушку.

Тело ещё помнит его внутри. Между ног чувствительно, приятно ноет. А паника — старая, от той записки. Смешивается.

— Хочу, — отвечаю, всё ещё комкая край подушки.

Он передает воду, смотрит внимательнее.

— Решила, ушел?

Киваю. Стыдно, но врать сил нет.

Ждёт, пока допью, потом забирает стакан. Не приходится слушать, что пора забыть. Придвигаюсь к нему, кладу руку на грудь. Сердце бьётся часто.

— Я тогда все слышала, — шепчу. — Утром. Каждое слово.

— Помню.

— Иногда опять слышу.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Я здесь.

Лежим молча. Сначала я считаю удары под пальцами. Потом сбиваюсь. Данила целует меня в волосы, и я снова засыпаю.

Утром он будит меня, потянув за кончик хвоста.

— Ты мне руку отлежала.

Приподнимаюсь, вижу его лицо совсем близко. Помятое, сонное, недовольное. Улыбаюсь так широко, что щеки болят.

Под одеялом голая нога касается его. Кожа к коже. Между ног тупая сладкая тяжесть. Тепло. Настоящее. Не записка. Я прижимаюсь грудью к его боку и только после этого верю, что утро другое.

— Что? — хмурится.

— Ничего.

— Страшный?

— Ужасно.

Он притягивает меня за затылок, целует в нос. Я морщусь, прячу лицо в его плече. Он смеется, и от этого смеха внутри все расправляется.

Перед выходом искали перчатки. Данила нашёл одну под книгой, я вторую в его же кармане. Протянула, он посмотрел на неё и рассмеялся.

— Сам туда засунул.

— Бывает.

— Не говори таким голосом. Как будто я дед. — Данила щурится, пряча улыбку.

— Ты хуже. Деды хоть слушают.

Поймал за рукав. Обернулась, ещё улыбаясь, и вдруг от его взгляда похолодело внутри. Так он смотрел раньше, перед какой-нибудь гадостью. Данила выпустил ткань.

— Хотел поцеловать.

Я положила его руку обратно себе на запястье.

— Так целуй.

Притянул, я наклонилась сама. Пахло пастой, кофе, хотелось улыбнуться, но не отодвинулась. Держала пальцы у его щеки и целовала ещё раз. Можно постоять вот так, пока внутри не отпустит.

Губы помнят ночь. Тело — тоже. И утро, в которое он не ушёл.

В кофейню пойдём после завтрака. Вчера Данила проверял дорогу с Максом, сюрприз готовил. Выругался и спросил у меня про вход: точно ли там без ступенек?

У ворот он замирает. На улице людно. Я вижу, как напрягается шея, как он переставляет ладони на ободах.

— Передумал?

— Нет. Подожди секунду.

Жду. Не хватаюсь за ручки, не болтаю, чтобы заполнить паузу. Холодный воздух щиплет нос, в кармане вибрирует телефон. Лена наверняка прислала задачу, которую обещала.

Данила выдыхает.

— Пошли,