Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2 - Селина Катрин

От надписей в головизоре отвлёк еле слышный шёпот. Внутри купола передачи связи голограмма Торнсайра нагнулась к уху Кассиана, закрывая рукой микрофон. Но я услышала:

— Прекратите этот космический балаган с метеоритами, — прошипел цварг. — Если вы сейчас же объявите исследования этого генетика фальсификацией и разгоните женщин, то Сенат закроет глаза на вашу выходку, и вы даже сохраните место в АУЦ.

— И не подумаю, — ровно ответил Кассиан.

— Тогда… тогда… — Лицо голограммы потемнело, из чего я сделала вывод, что сенатор злится. — Пятьдесят четыре голоса в Сенате против вас одного. Выступая за права цваргинь, вы просто станете посмешищем. Я уже молчу о том, что как только всё закончится, первым же делом я подниму вопрос о вашей лояльности расе. За этот жалкий митинг вас обвинят в планетарной измене, клянусь! Подумайте хорошенько, у вас же есть дочь и невеста!

В груди резко защемило. До сих пор это было для меня представлением на другой планете: голограммы, цифры, красивые слова. Впервые я отчётливо поняла: сегодня на Цварге решается не только будущее множества цваргинь, но и мужчины, которого я люблю. Он встал грудью, чтобы отстоять их свободу. Наказание за измену расе — астероид на всю жизнь, а для цваргов с их необходимостью в подпитке бета-колебаниями — и вовсе мучительная смерть.

Однако Кассиан вдруг отодвинулся от Торнсайра и снова заговорил в микрофон:

— Леди и джентльмены, сенатор Арвель Торнсайр только что напомнил мне, почему я сегодня возглавил эту демонстрацию. Многие, наверное, уже знают, что у меня есть чудесная дочь. Её зовут Лея, и она — полуцваргиня-полуэльтонийка. Сейчас, в связи с действующими законами Цварга, одна маленькая девятилетняя девочка не может покинуть планету и увидеть свою мать.

Сердце сжалось при упоминании Леи. Моя малышка, как же я по ней соскучилась…

Сенаторы все как один промолчали, понимая, что любой заданный вопрос Монфлёру вслух обернётся против них же самих, а вот ближайший репортёр радостно заголосил:

— Сенатор Монфлёр, но что вы такое говорите? Она же ваша дочь! Просто подпишите визу, и всё! Это же в вашей власти.

— Увы. — Монфлёр обернулся к репортёру и состроил такое выражение лица, что я невольно восхитилась. Если бы я не знала, что он сейчас сам находится со мной в одной комнате на Тур-Рине, то точно поверила бы в законопослушность этого прохвоста: — После смерти моей младшей сестры Сенат выдвинул мне вотум недоверия как мужчине, уже подписавшему визу цваргине. И хотя я не имею отношения к её исчезновению, теперь я не могу подписывать подобного рода бумаги и отпустить Лею к матери на Тур-Рин. Более того, теперь я сам оказался в положении цваргинь: живу по чужой воле, лишённый права выбора, и не могу пока покинуть родину. Больше всего на свете я мечтаю обнять свою любимую!

Он хотел всё это время меня обнять? Не верю.

«И ведь говорит через голограмму, его бета-колебания вранья даже почувствовать никто не может!» — недовольно заворочался внутренний голос, не то обмирая от наглости одного красавца, не то восхищаясь его виртуозными способностями совмещать ложь и правду в один безупречный космический коктейль.

Конечно же, Монфлёр нарушил очередные правила, чтобы увидеться со мной. Кто бы сомневался. «И это он изнанку Тур-Рина называл грязью… ну-ну», — подумала с лёгким смешком. Определённо, этот мужчина знал толк… в видах грязевых ванн.

Так всё же, зачем он созвал этот митинг? Чего добивается?

Толпа позади ахнула — даже сквозь голографическую рябь это было видно: кто-то отвёл взгляд, кто-то прикрыл рот ладонью. Сенаторы в белых одеждах переглянулись, словно не веря своим ушам, — слишком личное, слишком откровенное признание для публичной трансляции. Конечно же, многие из них догадывались, что Монфлёр хитрит, но Кассиан добился чего хотел.

Цваргини начали перешёптываться, кто-то громко сочувствовать. По головизору показали многочисленных цваргов, стоящих и наблюдающих демонстрацию со стороны. Они тоже принялись активно переговариваться и качать головами, кто-то принял задумчивый вид.

«Один из политиков сравнил своё положение с положением женщин, лишённых свободы выбора, — поймала я краем глаза строки на головизоре. — В эфире прозвучала личная история о дочери, не имеющей права покинуть планету. Общество потрясено: один из сенаторов впервые заговорил о личной боли…»

 И тут девушек позади прорвало:

— Я ужасно сочувствую горю сенатора Монфлёра. Недавно я сама оказалась в таком же положении. Мы с сестрой разнояйцевые близнецы, нас с ней разделили. Я пошла расой в отца и теперь живу здесь, у меня местное гражданство, а она — на Эльтоне. Мне уже двадцать восемь, я десять лет не видела сестру, но, к сожалению, отец не подписывает визу, так как считает, что я могу остаться на Эльтоне.

— Я хотела бы увидеть брата, он с Ларка, но дядя категорически против. Он считает, что если я поеду на родину, то наверняка там и выйду замуж «за дикаря», а это противоречит его договорённостям со старым другом.

—  А я — мать, — подала голос третья цваргиня. — Моему сыну пять. Его отец — с Миттарии, и у него проблемы с лёгкими, ему жизненно необходимы вода и влажный климат. Я не имею права вывезти собственного сына на Миттарию даже на пару дней. — Она громко всхлипнула. — Каждый раз, когда я объясняю ему, почему нельзя, он спрашивает: «Мама, мы что, плохие?»

Толпа зашумела. История Кассиана стала словно толчком к тому, чтобы каждая женщина поведала и поделилась своей болью.

— Мой сын встретил захухрю, и у них родился мальчик. Я никогда не увижу внука, потому что мне запретили вылетать с Цварга.

— А моя племянница умерла при родах, — добавила другая, и голос её дрогнул. — Её муж был с планеты вне Федерации. Они так боялись, что будет девочка с признаками нашей крови, что вместо того чтобы рожать здесь, на Цварге, приняли решение сделать это на космическом корабле без реанимации.

Чем дальше передавали микрофоны и высказывались гуманоиды, тем больше у меня шевелились волоски по всему телу. То, что рассказывали женщины, было просто ужасно.

— Меня зовут Дениз Раатши-Хард, — вперёд неожиданно выступила подтянутая цваргиня в тёмно-синей форме с золотыми шевронами, какую носили офицеры Космического Флота. — Мне очень повезло, и моя семья одобрила поступление в Академию при Федерации Объединённых Миров. Я стала военнообязанной и рисковала своей жизнью, чтобы иметь возможность жить вместе с любимым мужчиной в космосе[6].