Однажды влюбившиеся вдвойне пугливы - Хлоя Лиезе

на этот раз всё получится, когда я так давно на это не надеялся. И когда я сказал об этом Джульетте, я понял, что речь шла не только о том, чтобы подавить свою гордость в ресторане. Я говорил о том, что нужно подталкивать себя вперёд, надеяться на себя в гораздо большем масштабе — в отношении своего сердца.

Что, если бы я надеялся иметь со своей будущей женой такую любовь, в которую верит Джульетта и которую она хочет для себя? Что, если бы я рискнул, поверил, что смогу дать и получить от партнёра то, чего хочет Джульетта, и что это не приведёт к новой боли и отвержению? Я всё ещё не уверен, верю ли я, что это возможно.

Но... думаю, я хочу этого.

И всё же.

Я знаю, что было бы несправедливо придавать значение тому, что сделала Джульетта после моего признания, тому, как она отдёрнула руку и непринуждённо продолжила разговор в своей обычной манере. Конечно, она не могла читать мои мысли, не могла знать, что я на самом деле говорю. Я, как человек, которому тяжело читать между строк то, что говорят другие, и много раз испытывал на себе, как это дерьмово, когда на тебя за это обижаются, не должен ожидать этого от неё, не должен обижаться на то, как она отреагировала, или придавать этому какое-то большее значение.

Но мой страх, моя неуверенность не покидают меня из-за того, что она сделала. И я не могу избавиться от ощущения, что она отстранилась, потому что каким-то образом почувствовала, что я на самом деле имел в виду, и это не то, чего она хочет от меня.

Или, что ещё хуже, что-то, чего, по её мнению, она не могла от меня хотеть, что-то, на что, по её мнению, я был способен не больше, чем заказать чёртову пасту из меню, не выставив себя идиотом.

— Юююю-хууу!

Голос Феста, доносящийся из-за двери квартиры, заставляет меня подпрыгнуть. Я кладу руку на своё бешено бьющееся сердце и медленно выдыхаю, направляясь к двери.

Я приоткрываю её и протягиваю руку.

— Спасибо, Фест. Ты можешь передать их мне.

— Подожди, — говорит он. Дверь врезается мне в плечо, когда он толкает её. — Впусти меня.

Я отталкиваю его.

— Фест. Просто отдай одежду. Я в одних боксёрах.

— Какая мне разница? — он толкает сильнее. Чёрт возьми, он сильный для жилистого мужчины, который на 30 см ниже меня.

— Зато мне не всё равно.

— Тогда надень штаны и впусти меня! Так ты платишь мне за то, что я работаю мальчиком побегушках? Шныряю по чердаку твоих родителей, воруя семейные реликвии прямо у них из-под носа? Еду два часа субботним вечером и страдаю из-за пробок в богом забытом городе?

Рыча, я распахиваю дверь. Фест вваливается внутрь, в его руках пакеты с одеждой, которые нужны мне для костюма.

Я вырываю их у него из рук.

— Большое тебе спасибо, — говорю я ему. — Теперь ты можешь идти.

Он пристально смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами, и на его лице до неприличия широкая улыбка. На нём одна из его обычных ярких бейсболок — на этой неоновая радужная акварель с таким ярким принтом, что на неё больно смотреть.

Стягивая бейсболку с головы и открывая взъерошенные чёрные волосы с проседью, он обмахивает лицо как веером. Его взгляд падает прямо на мою практически исчезнувшую бороду.

— Боже мой. Посмотри на себя.

Я поворачиваюсь к нему спиной, делая вид, что развешиваю принесённую им одежду.

— Мне нужно собраться, — говорю я ему, расстёгивая молнию на первом пакете с одеждой, — иначе я опоздаю.

— Тогда собирайся, — говорит он, и его ботинки топают по половицам. Я слышу скрип матраса и сдавленный вздох. — Я никуда не спешу.

— Фест, — огрызаюсь я, оглядываясь через плечо. — Убирайся отсюда к чёрту.

Он широко раскидывает руки, и его лицо воплощает собой портрет мученичества.

— Неужели старик не может дать своим усталым костям несколько минут отдыха?

— Ты старше меня на пять лет, а не на пятьдесят. И ты два часа сидел на заднице, пока ехал сюда, — говорю я ему, поворачиваясь к следующему пакету с одеждой и тоже расстёгивая молнию на нём. — Зачем тебе вообще нужен отдых?

— Чердак твоих родителей, — говорит он мне, — так забит всяким хламом, что я чувствовал себя спелеологом, пока пробирался к этому сундуку с вещами. Я едва выбрался оттуда живым.

Я закатываю глаза. Драматизма ему не занимать.

— Ладно, — ворчу я. — Но если я услышу от тебя хоть слово о...

— О чём? — спрашивает он, закидывая руки за голову. Затем сбрасывает ботинки и вытягивается на кровати. — Что ты больше десяти лет не брил лицо так тщательно? Что сегодня вечером ты оделся бы в этот... наряд только в том случае, если бы кто-то очень хотел увидеть тебя в таком наряде?

Я свирепо смотрю на него.

— Да. Всё вышеперечисленное.

— Боже мой, — говорит он, прищёлкивая языком. — Уилли нашёл себе женщину.

— Фест, богом клянусь, закрой свой рот, или я вышвырну тебя из этой комнаты.

Он закатывает глаза.

— Ты бы и пальцем меня не тронул. Раньше я был гораздо более несносным...

— Это правда, чёрт возьми, — бормочу я, снимая рубашку и вешая её на один из крючков, вбитых в стену.

— ...и ты никогда даже пальцем меня не тронул.

— Приятно видеть, что ты уважаешь моё самообладание, а не злоупотребляешь им.

— Да ладно, — говорит он. — Поговори со стариком Фести. Расскажи мне о ней всё! Она, должно быть, особенная, если ты наконец позволил охмурить себя. И это единственное, что, как я могу предположить, произошло, учитывая то, что я здесь вижу. Этот наряд, необходимость срочно его достать, — он делает многозначительную паузу, и я понимаю, что последует дальше. — Бритьё.

Я поднимаю глаза к потолку, молясь, чтобы часть потолка над моей кроватью упала и вырубила Феста. Я не могу это вытерпеть.

— Фест, — бормочу я. — Полегче со мной, ладно? Я... я пытаюсь держать себя в руках, но у меня ничего не получается.

Я смотрю на своё отражение в зеркале над комодом, и на моём лице написано, какую борьбу я веду внутри себя.

Я