Королева - Елена Александровна Тимофеева

Но выбор Торвальда Лоренцо был столь неожиданным, что ещё больше напугал глупых невежественных людей. Коль так поступил Великий, стало быть, недолог час, когда сорвётся с цепи и жечь и резать будет всех, без разбору. Не к добру такое затишье. Не может быть столь милосерден правитель к бунтарям и отступникам. И если пощадил, значит, свои на то имел причины Железный Тигр, не знающий жалости. Милосердия Торвальда Лоренцо боялись ещё больше, чем возмездия, ибо не знали, что таит под собою это милосердие, во что оно выльется.

Валерия в ожидании приговора была спокойна, встретила Великого Инквизитора насмешливым вопросом:

– Сам пришёл, Справедливейший? О, какая честь!

– А ты кого ждала? – равнодушно спросил Инквизитор, проходя в камеру и садясь рядом с бунтаркой на жёсткий соломенный топчан.

– Солдат, – едко усмехнулась Валерия, – так же всегда бывало. Ан гляжу, поменялись правила, сам Великий не брезгует! Прежде сам отведает, а что осталось, солдатня доест, так? – она кивнула на стоявшего в дверях камеры плечистого охранника.

Торвальд Лоренцо сделал чуть заметное движение кистью руки, и страж вышел в коридор, неслышно прикрыв за собой дверь.

– Что ты плетёшь, женщина? – устало вздохнул Инквизитор.

– Что, не за этим пришёл? – она ощерила в злой улыбке щербатый рот. – Не нравлюсь?

Торвальд Лоренцо откинулся спиной на холодную каменную стену камеры, с интересом оглядел пленницу. Валерия щурила чёрные глаза, и без того узкие, смотрела на него с презрением.

– Нравишься, – сказал честно Великий Инквизитор, – ты на куницу похожа. Такая же тонкая, изворотливая, хитрая. Есть в тебе и подлинная ярость, и бесстрашие, и честность… И безрассудство есть, и гордыни достаточно.

Валерия тряхнула волосами, заплетёнными спереди в несколько косичек, точно так, как любила прибирать волосы Гаркана.

– Чего ты хочешь, Инквизитор? – спросила.

– Думаю, что мне с тобой делать, – раздумчиво произнёс он в ответ.

– Покаяния не жди! – отрезала она. – И пощады просить не стану!

– А чё тебе не так-то, Валерия? – спросил Инквизитор. – Чего удумала переворот в столице устраивать? Чем ты недовольна? Ты вообще сама кто? Что по жизни делаешь?

– Ничего, – пожала она плечами, – ворую.

– Так я и думал, – кивнул он, – я не помню тебя. Если и прежде попадала в тюрьму, то не через моё судилище проходила.

– Точно так, Справедливейший, – согласилась она, – другой Инквизитор судил меня, не ты.

– В какой год и за что судили тебя, Валерия? – спросил он.

– В год Железного Дракона было, Великий, – уверенно отвечала она.

– Тяжёлый год был, – вспомнил Торвальд Лоренцо, – готы-варвары тогда опустошали приграничные земли. Два года битв у границ, бессмысленная, беспощадная война. Тупое истребление народом народа. Я не был в столице, не мог знать тебя тогда, Валерия. Но много времени утекло с той поры. Я молод был, ты совсем юна – дитя, едва ставшее девушкой. За что же судили тебя, дитя?

– Ни за что, – пожала плечами Валерия.

– О да! – саркастически рассмеялся Инквизитор. – Я всегда забываю: вы же все невинные овечки! Все несправедливо осужденные, и оклеветанные злой молвой. И бунт ты подняла из добрых побуждений, и с кинжалом в руке на меня бросилась с самыми чистыми намерениями, а стрела, ударившая меня в грудь, уж, конечно, была стрелой любви из сердца простого народа!

Мятежница с интересом смотрела на него.

– Ты бессмертен, Справедливейший? – спросила. – Как же так вышло, что ударившая тебя в грудь стрела не лишила тебя жизни?

– Кронос хранит меня для великой миссии – вершить справедливый Закон в стране! – внушительно отчеканил Инквизитор.

– Ведь так не бывает… – самой себе сказала Валерия, – и всё-таки…

– И всё-таки, за что судил тебя Суд Инквизиции? – спросил Торвальд Лоренцо.

– Меня даже не судили, меня допросили и отпустили, – вздохнула бунтарка.

Она как-то сразу сникла, безвольно опустила худые плечи, склонила голову. Сквозь года воспоминания причиняли ей боль, острыми иглами впивались в сердце. – Против меня обвинений не было. Я предстала перед судом, как дочь ведьмы, – она подняла голову, встретилась взглядом с Инквизитором. Сузив горящие чёрные глаза, сухо процедила, – мать мою обвинили в ведьмовстве и сожгли на костре.

– Я обвинил? – безо всякого выражения в голосе уточнил Инквизитор.

– Нет, не ты, – отвечала она, – другой Инквизитор. Ты не лжёшь, сказав, что не было тебя тогда в столице. Но какая разница? – зло добавила она. – Ты не мою мать, так другую приговорил к костру! Ты – не ты, какая разница? Вы все одинаковы!

– Все – да не все, Валерия, – медленно проговорил Торвальд Лоренцо, – чем было обосновано обвинение в ведьмовстве твоей матери?

– А ничем! – лицо мятежницы было совсем бледно, глаза превратились в две узкие, яростным огнём горящие щёлки. – Мы с матерью жили в доме торговца сукном Михаля Багса, – начала она свой рассказ, – мать белила холсты, красила полотна, я помогала ей, прислуживала по дому. Жили, как всякая прислуга, комнатка была у нас при доме, хозяин платил исправно. Да вот беда – глаз положил на мою мать блудливый хозяин. Всяко уж обхаживал, а она строга была, и близко не подпускала. А хозяйка приметила, и решила со свету сжить. Нам пойти некуда было, а то ушли бы давно.

Дом-то сгорел наш, Справедливейший, ещё когда я совсем дитя была, суховей в тот год лютый был, пылали леса и деревни… Мы и перебрались тогда в столицу, а мать красивая была да статная, вот и взял нас к себе в прислугу Михаль Багс. Ну и вязался к ней, паскудник. А хозяйка приметила, и уж, не знаю, кому заплатила, как оговорила, а только ведьмой признали матушку и на костре сожгли, – Валерия смахнула с глаз острые злые слёзы.

Великий Инвизитор Кронии молча смотрел на неё. Лишь чуть побледнело лицо его и резче обозначились на нём скулы, но не прочесть было за застывшим синим льдом взглядом, что думает он, что почувствовал при её рассказе.

– После казни бродяжила? – спросил.

– Точно так, Справедливейшй! – усмехнулась, уже овладев собою, мятежница. – Куда мне, горемычной, податься было? Дно городское приняло меня, и молоденький вор согревал вином и своим телом в ту первую ночь, когда прощалась я со своим детством и верой в то, что мир добр, и боги справедливы к нам, смертным.

– Потом что было? – спросил Инквизитор.

– Всякое было, – пожала плечами Валерия, – бродяжила, воровала, собой торговала. Два раза попадала в тюрьму, один раз за воровство – пороли на площади, долго потом отлёживалась. Другий раз за блуд поймали. И оба раза! – она вскинула голову,