Королева - Елена Александровна Тимофеева

Потанька послушался, свёз обратно возок, и в деревню больше не ходил.

Начали зимовать. Гаркана так и маялась тошнотой, лежала, укрывшись, хныкала от обиды на себя, что такая слабая оказалась. Потанька жалел её, доил с рассветом козу, нёс своей хозяюшке тёплое молоко. Коза оказалась смирная, не бодливая. Отвели ей угол в пещере, загородили жердинами. Пещера просторная была, места хватало.

В день, когда легче было Гаркане, остригла козу, взялась прясть нити, чтобы в долгую зиму связать новый тёплый платок. Дни считала, ждала Инквизитора, сердцем чувствуя, что жив и здоров, что рвётся к ней, да держат его дела, бремя тяжёлое заботы о людях его страны. И может не поспеть до снегов, и зимовать Гаркане одной, дожидаясь его до весны.

В тот метельный день с самого рассвета неспокойно было Гаркане. Никакая работа не шла. Потанька дикую утку споймал, взялась ощипывать, руки, будто крюки непослушные были, в двух местах прорвала кожу. Мелкий бес заругался, утку отнял, сам ощипал. Пух хозяйственно собрал на подушку. Гаркана взялась с той утки варить суп, проглядела, убежало полчугунка. Опять Потанька доделывал.

Отшельница маялась, выходила из пещеры, смотрела, как надвигается буран, вздыхала, уходила обратно. Ну что ж… Не так уже и долго до весны, дождётся. Не бросит её Инквизитор, теперь она точно знала – не бросит. Теперь таких мыслей, как в первую её зимовку в этой пещере, в голове не было.

Темнеть начало. Уж и повечеряли с Потанькой, и все заботы Гарканы были теперь суп из утки в своём брюхе удержать. Взяла клубок с нитками да принялась петли считать, хоть отвлекало, не так мутило. За стеной пещеры бушевала вьюга.

Гаркане полегче стало, узор из нитей красивый складывался, Потанька скрёб чугунок, под вой ветра сказывал сказку про коровушку, девочку и злую мачеху. Гаркана слушала. И вдруг долетело до неё сквозь рёв бурана отчаянное, с края пропасти: «Гаркана!»

Она вскочила, уронила с колен вязанье, опрометью выскочила из пещеры. Задохнулась от ударившего в лицо ветра. Снежный вихрь толкнул в грудь, едва с ног не сбил. Вгляделась в сумерки, шагнула вперёд и опять услышала тот призыв, полный мучительной тоски от бесконечной разлуки: «Гаркана!»

– Торвальд! – прокричала она в ответ, и, себя не помня, рванулась вперёд, упала в снег.

Дальше Потанька-бес верещал пронзительно, за руку тащил обратно в пещеру, в ногах путался. Едва загнал обратно, заплаканную, замёрзшую, укрывал платком, растирал иззябшие ладони, утешал, по головке гладил. Не будь его, пропала бы Гаркана, так и шла бы на призрачный зов, покуда не замёрзла в буране.

– Не плачь, не плачь, серденько моё, – причитал Потанька, суетясь подле неё, – стихнет буря, пойдём туда. Коль был здесь возлюбленный твой, то оставил знак для тебя…

Арий Конрад стоя на вершине своей скалы, у смотрового окна. Смотрел на беснующуюся внизу метель, а перед внутренним взором стояла та ночь, в пещере на острове. Так же точно бушевала вьюга, будто обезумевшая старуха удумала смести с лица земли города и деревни своим тяжёлым белым подолом.

Раненый волк дремал на медвежьей шкуре у очага, слышал, что приютившая его островитянка не спит, ворочается на своей постели, тяжело вздыхает о чём-то. Потом она встала, подошла к выходу, выглянула наружу. Зябко передёрнула плечами, вернулась обратно. Неслышно ступая, прошла мимо волка, остановилась, взглянула на него.

Зверь лежал, прикрыв глаза, будто спит, но видел и слышал всё.

Островитянка опустилась на колени подле волка, без страха протянула руку, коснулась чёрного носа… и вдруг её тонкие сильные пальцы скользнули вверх, погладили широкий лоб, спустились вниз, к холке. Волк замер, боясь шевельнуться, и когда рука девушки замерла, остановилась на полдороге, он поднял голову, потянулся мордой навстречу тёплым ладоням, уткнулся в них носом… и лизнул шершавым языком.

Она тихо вздохнула, обхватила косматую голову, прижалась к ней лицом, и зверь почувствовал, как на морду его упали две тяжёлые горячие капли. Молча, не всхлипывая, не вздрагивая, она зарылась лицом в густую шерсть и затихла так.

Так и встретили они рассвет: большой серый волк, спящий в объятиях отшельницы. Лобастая голова покоится на нежной груди, тонкая рука обнимает лохматую шею, а лапа зверя с чёрными длинными когтями лежит на плече девушки.

Утром Демира поднялась, поскребла голову, посмотрела на просвет одну прядь волос, другую, вздохнула и принялась таскать и топить снег, чтобы помыться. И видя совсем рядом, так близко её прекрасное обнажённое тело, волк понял, что нужно уходить, бежать от искуса. И ушёл в ту же ночь.

Арий Конрад вздогнул от лёгкого прикосновения руки к своему плечу. Ария, принцесса Руаны, подошла, молча встала рядом, смотрела, как крутит ветер снежные вихри.

Бессмертный перехватил её ладонь, крепко сжал, даруя уверенность и силу этим дружеским рукопожатием.

– Я расскажу тебе одну сказку, Ария, – тихо сказал магистр, – сказку о злобном тролле. Однажды, посмотрев в зеркало и увидев своё уродство, он в ярости разбил его на мелкие осколки. Налетевший ветер подхватил их, поднял ввысь и разнёс далеко по свету. Горе, кому попадёт в глаз один из них. Отныне мир будет видеться ему сквозь этот осколок, словно через кривое зеркало – всей своей чёрной, безобразной стороной. Не будет в этом мире места гармонии, красоте, любви. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, страстное, трепещущее сердце – в кусок льда…

Демира тоже стояла у окна в пустом коридоре замка и смотрела, как лютует вокруг белая вьюга. И вдруг услышала саму себя – она пела ту песнь из прошлого о злобном тролле и осколке льда. Забывшись, отрешившись под музыку метели, под стремительный танец белых хлопьев, она вспомнила то, что казалось навсегда забытым, и тихо пела, наполняя звучание простых слов своей болью, тоской о минувших днях.

Вспомнилось ей, как тяжело было на сердце тогда, в одну из ночей длинной зимовки. Сон не шёл к изголовью. Тяжёлые воспоминания мучили израненную душу. Род её был истреблён, горечь потери невосполнима, честь поругана, жажда мести терзала, не давая покоя. Она была одна, гонимая, вынужденная скрываться. Ни живой души рядом, никого на многие мили. Только снег. Большой, белый, бесстрастный, вечный. Казалось, конца не будет долгой этой зиме.

Демира тогда почувствовала вдруг, что если сейчас она не прикоснётся к кому-то живому и тёплому, она просто погибнет. Будто земля уходила из-под ног,