Сердце проклятого принца - Кристин Бах

Ноги не устали. После превращения тело быстро восстанавливалось, снег не оставил даже красных следов. Усталость была другой. Девять лет я считал себя обречённым человеком и потому позволял себе обращаться с чужими чувствами так, словно мой страх важнее их боли. Сегодня Элиза едва не исчезла из моей жизни не из-за феи, дяди или приближающегося срока. Из-за меня.

За дверью спала женщина, которуюя любил.

Признание пришло без торжественной ясности. Я просто больше не смог назвать чувство иначе. Не желание. Не благодарность за спасение. Не надежда избавиться от проклятия. Если бы Элиза утром уехала и этим обрекла меня на смерть, я всё равно хотел, чтобы она уехала свободной и больше никогда не плакала из-за моих слов.

Вот что оказалось любовью. Не право удержать. Готовность открыть ворота собственными руками. Я простоял возле смежной двери до рассвета. Иногда убирал ладонь, отходил к камину, но через несколько минут возвращался, прислушиваясь к дыханию. Один раз половица скрипнула. Элиза за стеной пошевелилась, и я замер, боясь разбудить. Хотел постучать, попросить разрешения войти и сказать всё сразу. Не стал.

Она просила оставить одну. Теперь даже моё раскаяние должно было подождать.

Перед рассветом холод под рёбрами вернулся. После её прикосновений у озера он почти исчез, но теперь медленно сжимал сердце, напоминая о времени. Я опёрся лбом о дверь и переждал. Боль была слабее обычной. За тонким деревом Элиза дышала во сне, и одного этого почему-то хватало, чтобы лёд не сомкнулся до конца.

Я не знал, сколько ночей мне осталось. Не знал, откроет ли она когда-нибудь эту дверь и сможет ли простить. Но впервые за девять лет вопрос о собственной жизни оказался не главным.

Главным было не сломать то, что она однажды, возможно, решит открыть сама.

Глава 12. Цена возвращения

Вернуться оказалось легче, чем остаться. До голубой спальни меня донесли, раздели и уложили в горячую воду прежде, чем я успела снова возмутиться. Госпожа Марш распоряжалась слугами с той особенной суровостью, за которой прятался пережитый страх. Клара плакала, подливала воду, ругала меня за промокшие чулки и тут же просила прощения за каждое резкое слово. Сестра Агнес прибежала из лазарета в шерстяной накидке поверх ночной рубашки, осмотрела ушибленное колено и объявила, что кость цела, связки растянуты, а голова у больной отсутствовала ещё до падения.

— Если бы голова отсутствовала, я не ушибла бы её веткой, — заметила я, сидя в медной ванне с кружкой горячего настоя.

— Значит, осталась самая бесполезная часть, — отрезала Агнес и велела Кларе принести холодную примочку.

Спорить не хотелось. Тепло медленно возвращалось в пальцы, вода пахла лавандой, а тело начинало осознавать, сколько миль я прошла по незнакомому лесу. Болели ноги, поясница и плечо, на котором висел саквояж. Под правой ладонью ощущалась новая тяжесть — кулон в виде дикой розы. Я не сняла его даже в ванне. Цепочка нагрелась на коже, лепестки казались обычным металлом, но всякий раз, когда я касалась их, вспоминалось озеро и женщина, вышедшая из воды.

Рассказывать о ней я пока не собиралась.

Госпожа Марш дождалась, пока меня оденут в сухую ночную рубашку и уложат под одеяла, после чего принесла поднос. На нём стояли крепкий куриный бульон, хлеб, чашка сладкого чая и маленькая миска печёных яблок. От запаха еды желудок болезненно сжался. Последний раз я ела днём, перед ссорой с Джулианом, но голод всё это время прятался за страхом и гневом.

— Молодой господин велел подать ещё ростбиф, — сообщила экономка, поправляя салфетку. — Я решила, что если после леса вы съедите холодное мясо, сестра Агнес получит второго больного, а я — лишние хлопоты.

— Вы мудрая женщина.

— Я рассерженная женщина. Мудрость вернётся утром.

Она поставила поднос мне на колени и несколько мгновений смотрела строго, словно ожидала, что я снова выпрыгну в окно. Потом её губы дрогнули.

— Не делайте так больше, госпожа Мур.

В голосе впервые прозвучала не служебная почтительность, а простая человеческая просьба.

— Не буду, — ответила я. — Если решу уехать, попрошу карету и карту.

— И сообщите хотя бы собаке.

Рыжка, лежавшая поперёк двери, подняла голову и тяжело вздохнула, полностью поддерживая экономку. После еды стало клонить в сон. Клара высушила волосы у огня, подложила под колено свёрнутое одеяло и погасила свечи. Смежная дверь оставалась закрытой. С той стороны не доносилось ни звука. Я ждала стука, хотя сама не понимала, чего хочу больше — услышать его или наконец остаться в тишине.

Рейнар не пришёл.

Он обещал выслушать меня утром и впервые не пытался получить желаемое немедленно. Этой мысли хватило, чтобы напряжение ослабло. Я уснула прежде, чем часы пробили следующий час, и не видела ни леса, ни волка, ни озера.

Проснулась далеко за полдень.

Снег за окнами уже начал таять. С карнизов падали тяжёлые капли, на дорожках проступал мокрый гравий, а розовые кусты стояли в белых шапках. В комнате было жарко. Возле камина дремала Клара, уронив на колени недошитый воротник. Когда я пошевелилась, девушка сразу открыла глаза.

— Госпожа! Как нога?

— При мне. Это уже успех.

Она помогла сесть и подала воду. Колено распухло, но боль стала тупой и вполне терпимой. Я успела умыться и заплести волосы, прежде чем заметила на столе письмо.

Конверт был запечатан красным воском без герба. Почерк принадлежал Рейнару.

«Госпожа Мур.

Вы просили права решать самой. Как только сестра Агнес позволит вам ехать, в вашем распоряжении будет карета, охрана и любая дорога, которую вы назовёте. До того времени никто не станет входить в ваши комнаты без приглашения. Я также распорядился не выпускать вас из ворот только в одном случае: если вы снова попытаетесь уйти пешком ночью и без плаща. Это не ограничение свободы, а уступка здравому смыслу, о которой я не намерен сожалеть.

Сегодня я должен закончить разговор, слишком долго откладывавшийся по моей вине. После этого буду ждать вашего решения.

Р. В.»

Последние слова не требовали пояснений.

— Леди Сесилия ещё в доме? — спросила я.

Клара перестала складывать полотенца.

— Пока да. Её камеристка велела готовить дорожные сундуки.

— Они разговаривали?

— С утра. В малой гостиной. Госпожа Марш выставила лакеев за дальнюю дверь, поэтому никто ничего не слышал. — Клара на мгновение замялась. — Почти никто.

— Я не хочу знать то, что вы подслушали.

Разочарование на её лице было почти детским.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда скажу только, что посуда