Сердце проклятого принца - Кристин Бах

невозможно. Элиза только что увидела зверя, узнала тайну, замёрзла и всё ещё ненавидела меня за слова, каждое из которых я выбирал с намерением причинить боль. Следовало попросить прощения. Я поцеловал.

Потому что её губы были тёплыми. Потому что она оказалась живой. Потому что страх, державший меня за горло всю ночь, разжал пальцы, и вместе с ним исчезло последнее подобие разума. Сначала Элиза замерла. Я почувствовал и уже собирался отпустить, проклиная себя за новую несдержанность. Потом её руки легли мне на плечи, пальцы сжались — и она ответила. Мир остановился.

Я целовал многих женщин. Красивых, опытных, нежных, смелых. Знал, как заставить дыхание сбиться, как прикоснуться, чтобы женщина сама подалась навстречу, как превратить близость в удовольствие и не спутать его с обещанием. Когда-то эти знания казались силой. Позже стали привычкой, в которой не оставалось ничего, кроме тела.

Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.

Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний — просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека. Моя.

Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.

Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял — лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.

Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.

Элиза сравнила меня с Седриком и Мерсером. Я хотел возразить, ведь никогда не принудил бы её к браку и остановился бы при первом отказе. Но различия, которыми я собирался оправдаться, ничего не меняли. Каждый из нас решил, что лучше знает, что ей нужно. Один применил силу. Другой — доброту, за которую ожидал награды. Я пользовался властью, ревностью и умением ранить.

«Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное».

Ни одна женщина прежде не говорила со мной так. Одни хотели принца, другие — мужчину, третьи мечтали победить проклятие, о котором слышали лишь красивую часть. Я испытывал их, дразнил, заставлял выбирать между мной и богатством, а затем с торжеством обнаруживал именно то, что заранее решил найти.

Элизу я тоже поставил перед судом, не объяснив обвинения. И всё же она сказала «любить». Я услышал. Разумеется, услышал. Волк внутри меня услышал ещё раньше и рвался вперёд, требуя схватить женщину, повторить поцелуй, добиться остальной правды. Но впервые желание получить ответ показалось менее важным, чем её право не давать его.

Когда Элиза попыталась идти и нога подломилась, сердце снова сорвалось. Подхватив её, я почувствовал, насколько она холодная и лёгкая. Слишком лёгкая для женщины, которая таскала воду, работала в лазарете и однажды почти втащила меня в дом. Под плащом дрожали плечи, дыхание было неглубоким, на щеке осталась грязная полоса.

Она потребовала поставить. Я не смог.

Не из желания снова решить за неё. Просто руки отказывались разжиматься. Ещё час назад я представлял, как найду это тело безжизненным под снегом. Теперь Элиза была у меня на руках, тёплая, сердитая, живая, и я готов был нести её до самого Эшворта, до столицы, до края королевства — куда угодно, лишь бы продолжать чувствовать удары сердца у своей груди.

Она назвала меня невозможным человеком и заявила, что ненавидит. Я заслужил и это.

В карете было ещё хуже. Овчина сползала с её плеч, колено распухало, ресницы слиплись от растаявшего снега. Я несколько раз поднимал руку, чтобы поправить мех, и останавливался. После всего случившегося даже забота могла стать новым вторжением. Приходилось сидеть напротив, слушать её дыхание и ждать, пока сама попросит. Элиза не попросила.

У входа в Эшворт она едва держалась на ногах. Потом Сесилия назвала её беглянкой и дамской обидой. Я увидел, как Элиза побледнела, и понял: ещё одного удара сегодня не будет. Ни от Сесилии, ни от меня, ни от кого в этом доме. Если ради этого требовалось выставить женщину, делившую со мной семь лет, следовало сделать давно.

Когда я поднял Элизу на руки перед слугами, она возмутилась. Шёпот вокруг не имел значения. Завтра половина графства могла обсуждать, почему хозяин Эшворта босиком принёс лесную лекарку из зимнего леса. Мне было безразлично. Её тело снова оказалось у моей груди, рука обвила шею, а лицо на мгновение приблизилось так, что я почувствовал дыхание на коже.

Я хотел нести медленнее. Хотел, чтобы лестница никогда не заканчивалась. И одновременно мечтал скорее передать её Кларе, потому что боялся снова забыть: объятия, которых женщина не выбирала, не становятся менее властными от нежности.

У двери голубой спальни пришлось отпустить. Я дождался горничную, пообещал выслушать утром и ушёл в свои комнаты. Сделал всё правильно — слишком поздно и потому без права гордиться.

Смежная дверь была закрыта. Та самая, через которую Элиза однажды пришла ко мне с отчётом и распущенными волосами. Та, которую оставила открытой после нашего поцелуя. Теперь между нами снова стояло дерево, замок и её решение.

Я подошёл и положил ладонь на створку.

За стеной двигались люди. Клара ставила ванну, госпожа Марш отдавала распоряжения, сестра Агнес ругала больную за ушиб. Я слышал всё. Воду, звон посуды, тихое поскуливание Рыжки. Один раз Элиза рассмеялась — слабо, но по-настоящему, — и напряжение в груди немного отпустило.

Можно было войти через коридор. Я имел ключи от каждой комнаты Эшворта. Мог спросить о ноге, лично убедиться, что она поела, потребовать врача и назвать всё это заботой. Я остался за дверью.

Слуги ушли далеко за полночь. Клара погасила свечи. Рыжка несколько раз прошлась по комнате и улеглась возле кровати. Дыхание Элизы постепенно стало глубоким