Сердце проклятого принца - Кристин Бах

выбегали ловить его языками. Маменька ставила на огонь вино с яблоками и корицей, а я неизменно забывала убрать бельё со двора. Первый снег считался обещанием зимы, но редко оставался на земле.

Здесь он не обещал ничего хорошего. Я пошла к воде. Возле озера должны быть рыбацкие хижины или хотя бы сухой камыш для растопки. Склон оказался крутым. Дважды я поскользнулась, один раз упала на колено. Фонарь погас, масло пролилось. Осталась темнота. Я сидела на холодной земле, сжимая бесполезную ручку, и впервые позволила страху назвать вещи своими именами. Никто не знал, куда я пошла. Клара найдёт записку только утром. Рейнар, возможно, вообще не войдёт в мои комнаты. До рассвета несколько часов. Снег заметёт следы. Если я сломала ногу или выбрала противоположное направление, искать будут не там. Я могла умереть в лесу из-за обиды и гордости. Мысль была отрезвляющей.

— Прекрасно, Элиза, — сказала я вслух. — Вы доказали независимость. Теперь попробуйте независимо разжечь мокрые ветки.

Собственный голос прозвучал жалко, но тишина стала менее тяжёлой. Я ощупала колено. Кость цела, только ушиб. Поднялась, нашла в сумке свечу и зажгла от огнива. Прикрывая слабое пламя ладонью, спустилась к озеру. Вода была ближе, чем казалось. Лес внезапно расступился, и я вышла на широкую поляну. Озеро лежало передо мной чёрным зеркалом. Снег падал на поверхность и исчезал, не оставляя круга. На противоположном берегу темнели холмы. Ни лодки, ни хижины.

Возле воды росла старая ива. Её корни образовали небольшую сухую нишу. Я сложила туда сумки, собрала ветки и попыталась развести огонь. Кора была влажной, трут закончился после трёх попыток. Дым ел глаза, пламя вспыхивало и умирало. Наконец загорелась тонкая береста. Я подложила сухие стебли из лекарственной корзины — зверобой, шалфей, часть дорогой мяты. Было жаль, но замёрзнуть из уважения к запасам ещё глупее. Огонёк окреп. Я села на корень и завернулась в плащ. Снег ложился на берег, белил траву и тёмные ветви. Озеро становилось светлее, словно ночь медленно растворялась в воде.

Только теперь, оставшись одна, я позволила себе вспомнить ужин целиком. Не отдельные слова, а лицо Рейнара. Холодное, красивое, уверенное. Он видел меня с Джулианом и решил, что всё понял. Месяц молчал, наблюдал, позволял ревности расти, а потом превратил каждый мой поступок в доказательство расчёта. Я могла объяснить одной фразой: «Он поцеловал меня без разрешения».

Рейнар замолчал бы. Возможно, извинился. Возможно, избил Джулиана, а потом снова счёл себя моим защитником. Но причина осталась бы. Он не спросил. Не захотел услышать. Выбрал худшее, потому что худшее подтверждало его прежнюю уверенность во всех женщинах. Я для него не была Элизой. Только очередным доказательством. Слёзы потекли по щекам. На морозе они быстро остывали. Я вытирала их и всё равно продолжала плакать — о маменьке, доме, собственной глупости, о мужчине, которого полюбила вопреки здравому смыслу.

Слово больше не пугало. Ялюбила Рейнара. Не его лицо, хотя оно являлось во снах. Не Эшворт, титул или золото. Я полюбила человека, который съел подгоревшую кашу в наказание за самоуверенность, чинил мою крышу, знал имена детей караульных и сидел на полу, пока я плакала. Полюбила его силу, ум и редкие минуты честности. И ненавидела жестокость, которую он выбирал, когда боялся. Одно не уничтожало другого. От этого было больнее всего.

Вода у берега дрогнула. Я подняла голову. Сначала решила, что под поверхностью прошла рыба. Потом круги стали шире, хотя снег падал без ветра. Из глубины поднялся мягкий золотистый свет. Он медленно приближался, окрашивая воду, пока озеро не засияло изнутри. Я встала. Огонь за спиной погас. Свет достиг берега. Над водой появилась женская фигура. Она шла по озеру босиком. Тонкое платье цвета увядших роз не намокало, длинные серебристые волосы лежали на плечах, а вокруг ступней распускались цветы. Живые дикие розы возникали прямо из чёрной воды, раскрывали лепестки и исчезали за её спиной.

Я не могла пошевелиться. Женщина остановилась у берега. На вид ей могло быть и тридцать, и сто лет. Лицо было прекрасным, но не добрым. Так прекрасны бывают зимнее утро, море перед бурей и огонь — вещи, не обязанные щадить человека.

— Элиза Розвуд, — произнесла она.

Настоящее имя прозвучало над озером, и снег замер в воздухе.

— Кто вы?

— Сегодня — та, кто услышала женщину, плачущую у моей воды.

— Я никого не звала.

— Самые важные просьбы редко произносят вслух.

Она ступила на берег. Под босой ногой снег не таял. Я отступила.

— Вы фея?

— Люди любят короткие названия для того, чего не понимают.

— Значит, да.

В её глазах мелькнуло веселье.

— В тебе видна кровь матери.

— Вы знали её?

— Нет. Но вода помнит лица, которые кровь передаёт детям.

Сердце забилось чаще.

— Что с ней произошло? Кто хотел убить меня? Почему маменька велела скрывать имя?

— Это вопросы о людях. Ответы ищи среди людей.

— Тогда зачем вы пришли?

Фея посмотрела на мои следы, уже исчезавшие под снегом.

— Чтобы ты не приняла бегство за свободу.

— Я ушла по собственной воле.

— Да.

Она не стала спорить, и от этого мои слова прозвучали слабее.

— Он унизил меня, — сказала я.

— Да.

— Не поверил ни одному моему слову.

— Да.

— Тогда вы считаете, что я должна вернуться и простить?

Фея подошла ближе. От неё пахло розами после дождя и холодной землёй.

— Любовь не обязана терпеть жестокость. Прощение, вырванное страхом или жалостью, — другая разновидность клетки. Но иногда человеку приходится потерять тепло, чтобы понять, кого он заставлял мёрзнуть.

Я сжала края плаща.

— А если он не поймёт?

— Тогда потеря станет правдой.

— Вы говорите об Рейнаре.

Она не ответила.

— Вы его знаете?

— Дольше, чем он хотел бы помнить.

В голосе появилась печаль, смешанная с суровостью.

— Что вы с ним сделали?

— Я показала цену приговора, вынесенного без милосердия. Понять урок он должен сам.

Это не было объяснением, но слова соединились с тем, что я уже знала: старое раскаяние Рейнара, ненависть к сказке о наказанном гордеце, его страх перед собственными ошибками.

— Он проклят? — спросила я.

Фея посмотрела на меня так внимательно, что холод проник под кожу.

— Не тебе узнавать это от меня.

Значит, да.

— Если вернёшься, — продолжила она, — возвращайся не из жалости. Если уйдёшь — уходи без вины. Ни любовь, ни магия не требуют, чтобы женщина позволяла ломать себя ради спасения мужчины.

— Но вы хотите, чтобы я его спасла.

— Я хочу увидеть, способен ли он перестать губить тех, кого желает удержать.

Фея протянула руку. На ладони