Сердце проклятого принца - Кристин Бах

Сесилия медленно положила вилку и посмотрела на меня с притворным сожалением.

— Рейнар, не заставляй Элизу обсуждать личные предложения за общим столом. Если доктор оказался недостаточно убедителен, это касается только их двоих.

Он не посмотрел на неё.

— Я ошибался насчёт сапфиров, Элиза. Решил, что они вас не интересуют. Возможно, отказ был всего лишь более изящной приманкой.

Слова обрушились не сразу. Несколько мгновений я просто смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли услышала.

— Вы считаете, что я выманиваю подарки?

— Разве нет? Мерсер привозит книги, инструменты, семена. Я предоставляю комнаты, охрану, лазарет. Вы ничего не просите прямо, и потому все торопятся предложить сами.

Гидеон медленно поднялся.

— Молодой господин, этот разговор следует продолжить без свидетелей.

— Сядьте.

— Нет, Гидеон, останьтесь, — мягко вмешалась Сесилия, прежде чем управляющий успел отойти. — Если Элиза действительно намерена покинуть Эшворт ради доктора, лучше узнать это сейчас. Неопределённость всегда жесточе правды.

Она произнесла всё с достоинством женщины, готовой великодушно принять чужое счастье. Только я увидела, как в голубых глазах Рейнара вспыхнуло то самое чёрное чувство, которое Сесилия терпеливо растила весь вечер.

— Покинуть Эшворт? — переспросил он, и в его голосе впервые прорвалось то, что до этого скрывала холодность. — Значит, подобное решение уже обсуждали без меня?

— Никто ничего не обсуждал, — ответила я, чувствуя, как унижение сменяется гневом. — Кроме вас и леди Сесилии.

Рейнар усмехнулся. Смех прозвучал холодно и зло.

— Разумеется. Деревенская лекарка за месяц приручила половину дома и теперь выбирает между хозяином и врачом, но говорить об этом недопустимо. Мы должны молча ждать решения.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Нужно было сказать, что Джулиан поцеловал меня без разрешения. Рассказать о письмах и ссоре. Один ответ разрушил бы построенное Рейнаром обвинение. Но оправдание означало бы принять его право судить.

— Вы закончили? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Возможно, ожидал слёз, крика или признания.

— Почти. В лесу ваша простота казалась настоящей. Теперь вижу, насколько выгодной она бывает. Богатые мужчины устают от женщин, открыто желающих золота. Скромная девушка, презирающая украшения, — гораздо более редкая приманка.

Последняя надежда, что он остановится сам, исчезла. Я положила салфетку рядом с тарелкой и поднялась. Ноги дрожали, но спина оставалась прямой.

— Благодарю за ужин, — сказала я.

Рейнар нахмурился.

— И это всё?

— Нет. Вы спросили, какой жизни я хочу. Теперь знаю хотя бы, какой не хочу. Той, где мужчина сначала требует честности, а потом выносит приговор, не задав ни одного вопроса.

— Я видел достаточно.

— Именно так всегда говорят люди, которые боятся услышать остальное.

Я повернулась к Сесилии и Гидеону.

— Доброй ночи.

Сесилия тоже поднялась, но не сделала ко мне ни шага. На её лице лежало безупречное выражение сочувствия, которого я не просила.

— Элиза, не принимайте решение в гневе, — сказала она негромко. — Утром всё покажется менее унизительным.

— Благодарю за совет, леди Сесилия. Вы сделали достаточно.

Я вышла. Шла медленно, пока лакей у двери мог смотреть мне вслед. В галерее тоже не ускорилась. Только закрыв дверь своих покоев и повернув ключ, позволила себе согнуться. Слёзы пришли сразу. Я прижала ладонь ко рту, чтобы Клара не услышала из соседней комнаты. Плакала тихо, стоя возле двери, и ненавидела себя за каждый всхлип. Не потому, что поверила словам Рейнара. Потому что их произнёс человек, чьё мнение стало важным.

Он видел, как я лечила его, работала в лазарете, отказывалась от сапфиров. Знал историю Седрика и моё отвращение к клеткам. И всё равно выбрал самое низкое объяснение. Красивое лицо не исправляет дурного характера. Я сама сказала ему. Теперь он доказал. В смежной комнате было тихо. Рейнар не пришёл следом и не постучал. Сесилия тоже не появилась: умная женщина не спешит к раненой сопернице, если знает, что рану нанесла чужими руками.

Я подошла к зеркалу. Глаза покраснели, волосы растрепались, лицо выглядело совершенно несчастным. Именно такую женщину Рейнар ожидал увидеть — раненую его словами, зависимую от мнения и дома. Оставаться означало каждое утро помнить, кому принадлежат комнаты, лазарет и книги. Я достала дорожную сумку.

Собиралась без спешки. Одно тёплое платье, бельё, чулки, запасная рубашка. Маменькины тетради заняли половину сумки, поэтому пришлось оставить хирургический справочник Джулиана и почти все собственные книги. В маленький саквояж положила травы, мазь, бинты и инструменты. Медальон надела на шею. Письмо Норы спрятала за корсаж.

Деньги у меня были — немного серебра, заработанного ещё в Уиткомбе. В боковой карман я положила флягу воды, половину каравая, сыр и два яблока, оставшиеся от дневной трапезы. Подарков Рейнара я не брала. Ключ от медицинского хранилища и разрешение оставила на столе.

Рыжка спала в комнате Клары. Забрать её хотелось до боли, но собака привлекла бы внимание у ворот, а пешая дорога по холоду могла повредить ей. Я написала Кларе записку:

«Позаботьтесь о Рыжке до моего возвращения. Не отдавайте никому, кроме Финна Элмера. Я пришлю за ней, как только найду жильё».

Слово «возвращения» получилось ложным. Возвращаться в Эшворт я не собиралась.

Куда идти, знала лишь приблизительно. До ближайшего постоялого двора было около восьми миль. Утром оттуда отправлялась почтовая карета к Уиткомбу. Если выйти после полуночи, к рассвету доберусь до дороги. Я не учла лес и холод, но в комнате, наполненной обидой, любой путь казался безопаснее. Оставалось дождаться смены караула.

За месяц я выучила распорядок. В половине двенадцатого стражники западного поста встречались у главных ворот. Садовая калитка оставалась без наблюдения около десяти минут. Ключ от неё висел в лазарете, потому что сестра Агнес иногда принимала больных ночью. Я погасила свечи и села у окна. Эшворт постепенно затих. В коридоре прошла Клара, остановилась у двери, но не постучала. Часы пробили одиннадцать. Потом половину двенадцатого.

Я надела плащ, взяла сумку и вышла по служебной лестнице. В лазарете было пусто. Сестра Агнес уехала к больному ребёнку, ночной помощник спал в дальней комнате. Я сняла ключ, оставила на крючке записку и вышла в сад. Мороз сразу коснулся лица. Трава хрустела, небо было затянуто низкими облаками. Ни луны, ни звёзд. Только редкие фонари вдоль дворцовой стены. Я шла быстро, стараясь не думать, что ещё могу вернуться. У калитки руки задрожали так сильно, что ключ не сразу вошёл в замок.

Сзади послышался шорох. Я обернулась. Между кустами никого не было. Только ветер гнал листья по дорожке. Замок щёлкнул.