Сердце проклятого принца - Кристин Бах

Я вышла за ограду, заперла калитку снаружи и положила ключ под камень, где его найдут утром. Эшворт остался за спиной — огромный, тёмный, прекрасный. Я не оглянулась второй раз.

* * *

Рейнар

После ухода Элизы столовая стала невыносимо тихой.

Я смотрел на закрытую дверь и ждал, что она вернётся. Распахнёт створки, бросит мне в лицо обвинение, потребует объяснить каждое слово. Элиза умела отвечать. В лесном доме не позволяла мне выиграть ни одного спора.

Но она не вернулась.

— Ты был жесток, — произнесла Сесилия тихо и подошла ближе. Теперь в её голосе не было ни насмешки, ни возмущения — только мягкость женщины, которая собиралась утешить мужчину после ссоры, ею же подготовленной.

Гидеон молча налил себе воды. Он не пил вино во время службы, зато сейчас выглядел так, словно пожалел об этом правиле.

— Я видел их, — произнёс я.

— И что именно ты видел? — Она положила ладонь на спинку моего кресла. — Доктор обнимал её? Целовал? А она оттолкнула его или позволила продолжить?

Я вспомнил сад. Руки Мерсера на плечах Элизы. Его лицо возле её лица. Колонна, закрывшая меня от продолжения.

— Не знаю.

— Но решил, что знаешь, — закончила Сесилия и осторожно коснулась моего плеча. — Не вини себя слишком сурово. Элиза скрытна, доктор настойчив, а ты видел именно то, что они позволили увидеть.

Я медленно повернул голову. В памяти всплыли её вопросы за карточным столом, замечание о серьёзном разговоре в саду, слова о предложении доктора. Каждая фраза казалась случайной, пока не сложилась в одну дорожку, по которой меня подвели к сегодняшнему обвинению.

— Убери руку.

Сесилия отступила. На лице впервые появилось не сыгранное удивление.

— Рейнар, я пытаюсь помочь.

— Нет. Ты пыталась заставить меня ревновать. За столом, в гостиной, всякий раз, когда Мерсер входил в дом. Я сам произнёс эти мерзкие слова, и вина моя. Но мысль ты подкармливала исправно.

Её взгляд стал холодным.

— Если мужчина не способен отличить намёк от истины, не следует винить женщину за его воображение.

— Наконец честный ответ.

Я поднялся.

— Разговор окончен.

— Для тебя — всегда. Особенно когда услышанное не нравится.

Сесилия выпрямилась, взяла со стола перчатки и вышла, не попрощавшись. Гидеон остался.

— Вы тоже хотите высказаться? — спросил я.

— Нет. Вы и без меня сказали достаточно.

Он собрал бумаги и вышел. Я остался один. Вино не помогло. Я налил второй бокал, но вкус казался горьким. Перед глазами стояло лицо Элизы — не плачущее и не гневное. Спокойное. Именно это спокойствие пугало сильнее всего.

«Я видел достаточно».

Девять лет назад я произнёс почти те же слова. Тогда передо мной стояла старая женщина в мокром плаще и просила выслушать обвинённого сына. Я видел грязную одежду, испуганное лицо и бумаги судьи. Решил, что знаю достаточно. Вынес приговор, не задав вопроса. Сегодня я снова увидел только то, чего боялся. И снова сделал страх доказательством.

Я поднялся в западное крыло около полуночи. Не затем, чтобы просить прощения. По крайней мере, так говорил себе. Хотел убедиться, что Элиза не плачет из-за человека, которому не следовало иметь власть над её слезами.

У двери было тихо. Я постучал. Ответа не последовало. Сначала решил, что она спит. Потом почувствовал холодный воздух из служебной лестницы и запах — шерсть, сухие травы, дорожная кожа. Запах ухода.

Дверь оказалась не заперта. Комнаты были пусты. На кровати не лежал плащ. С полки исчезли тетради Норы. На столе остались ключ, моё разрешение и книга Мерсера. Рядом — записка для Клары о собаке.

Ни одного слова мне. Я стоял посреди комнаты и понимал: Элиза не собиралась доказывать свою невиновность. Она просто ушла от человека, который счёл её виновной. От меня.

Глава 11. Озеро и первый снег

За оградой Эшворта темнота стала гуще. Дворцовые фонари остались позади, и дорогу освещал только маленький ручной фонарь, взятый в лазарете. Его света хватало на несколько шагов: бледное пятно земли, мокрые листья, край канавы. Дальше начинался лес, бесконечный и одинаковый во всех направлениях.

Я шла быстро. Первые полмили дорога была знакома. По ней мы ездили с Джулианом в ближайшую деревню и с Кларой — за тканью для лазарета. У старого дуба следовало свернуть к южному тракту, затем держаться каменной ограды до постоялого двора. По крайней мере, так я помнила при дневном свете.

Ночью дубов оказалось слишком много. Каменная ограда исчезала под кустами, дорожные колеи после морозов затвердели и не отражали свет. Дважды я останавливалась, чтобы проверить направление. За спиной не слышалось погони. Эшворт ещё не заметил моего ухода. В груди жила странная смесь облегчения и боли.

Я ушла. Никто не остановил, не потребовал объяснений и не напомнил, чем обязана хозяину. Значит, Джулиан ошибался: двери не были заперты. Но часть меня всё равно ждала, что в темноте раздастся голос Рейнара.

Элиза.

Он произносил моё имя по-разному. С насмешкой, приказом, тревогой. Сегодня за ужином — холодно, почти презрительно. Именно этот голос следовало помнить. Я поправила ремень сумки и пошла дальше. К полуночи поднялся ветер. Низкие облака двигались над верхушками деревьев, воздух пах снегом — чистым железным холодом, который нельзя спутать с дождём. Я ускорила шаг. До постоялого двора оставалось не больше трёх миль.

Где-то далеко колокол пробил двенадцать раз. Закончился октябрь. Потом дорога разделилась. Налево уходила широкая колея. Правая тропа была уже, но возле неё стоял каменный столб. Я подошла ближе, подняла фонарь. Надпись заросла мхом, различались только две буквы и стрелка, указывавшая вправо. Я выбрала тропу со знаком. Через четверть часа поняла, что ошиблась. Вместо каменной ограды появились сосны, земля пошла под уклон, между деревьями заблестела вода. Возвращаться было разумно, однако позади поднялся туман. Он стелился по низинам, скрывая тропу, и за несколько минут поглотил каменный столб.

Я всё равно повернула назад. Дошла до поваленного дерева, которого прежде не видела. Затем до ручья, которого на пути тоже не было. Остановилась и признала очевидное. Я заблудилась. Паника пыталась подняться к горлу, но я заставила себя думать. Бежать нельзя. Нужно найти укрытие, переждать до рассвета и только потом искать дорогу. В сумке были еда, вода и огниво. Шерстяной плащ защищал от ветра. До настоящих зимних морозов ещё далеко.

Словно возражая, с неба упала первая снежинка. Она растаяла на рукаве. За ней появилась вторая, третья. В свете фонаря снег кружился редкими белыми точками, потом стал гуще. Первый снег. В Уиткомбе дети