Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

Нелидов, попросив у меня отпуск, отправился проведать мать и сестру.

Дом опустел без близких людей. Мне следовало бы пригласить кого-нибудь из соседок, хоть ту же Настю, пока она не уехала в город, погостить, немного развеять мое внезапно навалившееся одиночество. Я не смогла. Есть вещи, о которых лучше знать только одному, даже двое — уже слишком много.

Через неделю после отъезда Кирилла деревня праздновала дожинки. Позвали и меня. По улице шла целая процессия. Впереди — бабы с последним снопом, украшенным лентами и полевыми цветами. Поют, смеются. За ними — мужики, дети, старики. Вся деревня, а ведь год назад ничего этого не было. Были запуганные мужики, забитые бабы, голодные дети. Был Савелий и его тайная бухгалтерия. Была разруха и долги. Я смотрела на счастливые лица — на Матрену с Герасимом, на Стешу с Федькой — и думала, что моя жизнь здесь была не зря. Что бы ни случилось со мной, у них все будет хорошо. Я об этом позабочусь.

Вечером я составила доверенность на управление имением на имя Нелидова. Спрятала в стол. На всякий случай. Говорить пока не буду: незачем пугать раньше времени. Конфисковывать имение не станут — в конце концов, я его честно унаследовала, а не получила в результате убийства.

Полкан лежал у двери кабинета, смотрел на меня.

— Как думаешь, — спросила я его, — вернется?

Он положил морду на лапы. Вздохнул. Я тоже вздохнула.

За окном догорали костры. Ветер доносил обрывки песен, смеха и разговоров. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела ни до моих страхов, ни до моего ожидания.

Еще день. Еще ночь. И снова день… В конце концов я перестала считать.

Выпал первый снег. Я проснулась от тишины — той особенной тишины, которая бывает, когда белое покрывало устилает мир, глуша все звуки, будто вата. Выглянула в окно — двор побелел, стал чистым и ярким. Исчезла грязь, и лишь едва заметные следы у колодца — скоро и они исчезнут под свежим слоем снега — напоминали, что в мире я не одна.

Полкан, спавший у меня в ногах, приоткрыл один глаз и свернулся клубком, сунув нос в шерсть. Я накинула шаль, спустилась на кухню. Стеша, привыкшая, что одна я не накрываю в столовой, поставила передо мной горячий чай, пахнущий медом.

Я покачала чашку в ладонях, греясь. В кухне было натоплено, но я все равно зябла.

Он не вернется. Даже у железного исправника не хватит сил собственноручно арестовать женщину, которая ему дорога. Ведь не могло все быть ложью, правда?

Он не вернется. Пришлет Гришина или кого-нибудь незнакомого взять под стражу убийцу. Вот разговоров-то будет в уезде!

Хорошо, что на Нелидова можно положиться.

Полкан вбежал в кухню. Завертелся у моих ног, метнулся к двери, снова закрутился.

Я поставила чашку, не веря сама себе. А в следующий миг с улицы донеслось ржание.

Орлик!

Я выбежала на крыльцо. Замерла, глядя, как спешивается всадник. Без мундира, в штатском. Небритый. Осунувшийся. Такой родной, но…

Только Полкан ни в чем не сомневался, запрыгал с радостным лаем. Поставил лапы гостю на грудь, едва не уронив. Оглянулся на меня с изумленной мордой, будто вопрошая: «Ты чего? Свои, встречай!»

Я молчала. И Кирилл молчал. Смотрел на меня сквозь падающий снег.

— Дело об убийстве Агриппины Тимофеевны Верховской закрыто, — наконец сказал он. Голос прозвучал хрипло.

Я ждала.

Он шагнул ближе.

— Ее убил управляющий. Савелий Никитич Кузьмин.

— Но…

Он перебил меня:

— Покойница обнаружила его махинации с копоркой и возмутилась. Он опасался, что она доложит властям, и зарубил ее. Потом подкинул улики ее внучатой племяннице и заткнул печь, чтобы она не могла оправдать себя.

Я молчала, потрясенная.

— Дело закрыто за смертью подозреваемого. Высший судия свершит правосудие сам.

Он остановился у крыльца.

— Исправник должен найти и арестовать убийцу, чтобы свершилось правосудие. Но это было бы величайшей несправедливостью, потому что та девочка, которая от отчаяния совершила непоправимое, умерла. Угорела, вместе со своей болью и своей виной. Ты — не она.

Впервые за все время нашего знакомства Кирилл смотрел снизу вверх. И я смотрела. Не зная, что сказать.

— Та, что очнулась после пожара, — другой человек. С обрывками чужих воспоминаний, с чужой болью, но — другой. Я не судья и не священник, но я знаю одно: ты не убивала. Ты несешь ее память, ее тело, ее грехи перед людьми — но не перед законом.

Я сморгнула влагу с ресниц. Растаявший снег? Слезы?

— Закон — человеческое установление, — тихо сказал он. — Несовершенное. Иногда — несправедливое. Но даже несовершенный закон не карает невиновных.

Я неровно вздохнула. Он криво улыбнулся.

— Исправник, который должен был быть олицетворением закона, сам нарушил его. И потому исправника Стрельцова больше не существует.

— Кир, ты же не… — Я слетела с крыльца, схватила его за лацканы. — Ты же не додумался принять что-нибудь…

Я вглядывалась в его лицо, пытаясь найти признаки, что пора посылать за Настей — сейчас, пока не поздно. Если еще не поздно.

Он улыбнулся. Уже по-настоящему.

— Не бойся. Я, конечно, грешник, но не настолько. Я подал в отставку. Прошение подписано. Исправника Стрельцова больше нет. Есть Кирилл. Который любит тебя.

Я всхлипнула и ткнулась носом ему в грудь. Ноги не держали. Он притянул меня ближе, шепнул в волосы:

— Ты отказала исправнику. Примешь ли предложение Кирилла Стрельцова?

— Да, — выдохнула я. — Да.

Эпилог

Три года спустя.

Церковь сияла свечами. Отец Василий, немного поседевший за эти годы, читал молитву над склоненными головами жениха и невесты. Варенька в белом платье, Нелидов — непривычно торжественный, в новом сюртуке.

Я стояла рядом с Кириллом, держа на руках Андрюшку. Сын, в кои-то веки, вел себя смирно — таращился на свечи и золото икон, приоткрыв рот. Ему только полтора, но характер уже проявлялся — упрямый, настырный, весь в отца.

Рядом Настя покачивала Левушку — ему едва исполнилось три месяца, и он большую часть службы проспал. Виктор стоял позади жены, держа на руках Аленку. Та вытягивала шею, пытаясь разглядеть невесту получше.

Марья Алексеевна утирала глаза платком. Приехала из своего имения, куда вернулась два года назад — «чего молодоженам мешать». Но на свадьбу «графинюшки» не могла не приехать.

— Венчается раб Божий Сергий рабе Божией Варваре…

Я смотрела, как Нелидов