Безумные дни в Эстерате - Эрли Моури

— Аленсия! Моя красотка! Сожрать тебя готов! — воскликнул он, но через миг завидев острие кинжала возле своего выпуклого живота, попятился: — Ты чего?

— Дурак еще! Ничего! Предупреждать надо, что собираешься лапать мою задницу! — стануэсса тут же смягчилась и даже скруглила губки в улыбке. Странно, но она была рада видеть его.

— Послушай, красивая, ты вроде такой резкой не была, — пекарь с опаской взял ее руку, державшую клинок.

— Ага, была кроткой лань, стала волчицей, — она освободила руку и отступила к стене, пропуская прохожих.

— Пойдем в «Брачный Сезон», — Абдурхан слегка обнял ее и наклонившись к уху прошептал: — Помнишь, как там было? Давай повторим?

— Нет, — Эриса почувствовала животиком, что его член быстро наливается силой. — Хочешь, просто поужинаем. Без всякого продолжения.

— Хорошо, просто поужинаем. Ты такая, что… — он не мог быстро подобрать слов, — что пусть все будет по-твоему.

— У меня всего пять салемов, — стануэсса чувствовала, как он потирается о нее своим крупным и твердым жезлом, и ее это тоже слегка возбудило. Однако мысль о Лурации тут же отрезвила ее: «Нет! Я недавно целовалась, прощаясь со своим любимым мальчиком и сейчас как последняя сука подставиться другому?! Нет!».

— Я угощаю. Вино и все что выберешь. Хотя бы так, за твое порванное платье. Идем? — он снова взял ее за руку.

— Жена твоя туда не прибежит? — с опасением спросила Эриса, уже следуя к таверне.

— В таверну? — аютанец рассмеялся. — Она ненавидит это место. Поэтому я его и люблю.

Свободных столиков в нижнем зале не было, а подниматься в верхний арленсийке не слишком хотелось. Прежде в верхнем зале она обычно ужинала с Дженсером: там было спокойнее, меньше суеты, меньше пьяных рож и меньше света. Освещение лишь одна жаровня у колонны посредине и свечи на каждом столике. Для тех, кто желает уединиться, вполне приятная обстановка, если не считать, что цены на блюда и напитки для верхнего зала были раза в полтора выше.

— Наверх идем, — настоял пекарь, потянув ее за руку.

— Там нет музыки, там не танцуют, там дороже, — сопротивлялась госпожа Диорич (на самом деле, главная причина была в том, что ей очень не хотелось оказаться наедине с Абдурхана в этом романтичном полумраке, опасном для доверчивой женщины).

— Я за все плачу! — аютанец решительно потянул за собой. Они протиснулись мимо стойки, уставленной бутылками, и обошли развеселых мужчин, окруживших почти раздетую танцовщицу. Удары тамбурина и звуки флейты резали слух. И здесь особо густо пахло потом, элем и дымом.

Даже поднимаясь по лестнице пекарь крепко держал Эрису за руку, словно опасаясь, что она вот-вот вырвется и сбежит. «Шет, влипла!» — мелькнула мысль. — «Он меня точно сегодня трахнет. О, мой мальчик Лураций! Видят боги, я этого не хочу! Но я же сука, которая очень быстро может захотеть!». Кольцо ответило теплом, разлившимся по руке и пошедшим волнами в грудь. Арленсийке даже плакать захотелось от мучительных мыслей.

Они сели за столик в дальнем углу. Там было еще меньше света. Только свеча на столе дрожащим язычком освещала потертые доски столешницы и въевшееся в них темное пятно. Две немолодых аютанки и бородатый старик сидели через столик от них. Справа еще кто-то в сдвинутой набок чалме с молодой темнокожей красоткой, обвешенной бронзовыми цепочками, и дальше четверо с виду похожих на эльнубейских торговцев. Еще кто-то говорливый в полумраке. В общем публика разнообразная. Подавальщица подошла почти сразу — этот зал всегда обслуживался ез задержек — подошла, поклонилась, и зачитала вызубренное меню.

— Ну выбирай, — пекарь толкнул ножку арленсийки своей под столом. — Не стесняйся. Абдурхан не жадный.

— Креуш из ягненка и овощи эрджу-ху, — решилась госпожа Диорич. После оазиса Даджрах эти яства аютанской кухни ей нравились больше всего. Была мысль заказать еще бутылку эля, но Эриса решила с этим повременить, ожидая, что выберет ее неожиданный кавалер.

— Так, милая-красивая, — Абдурхан наконец оторвал взгляд от Эрисы и посмотрел на пышную подавальщицу. — Мясо в остром соусе с луком и тыквой, две сырных лепешки и большой кувшин вина. Давай рубиновое что с Горхуса. Чашки не забудь. Две.

— С вас тридцать три салема, — после недолгих подсчетов озвучила пышная девица.

Абдурхан недовольно качнул головой и зазвенел монетами, отсчитал названную сумму. «Все-таки приятно, когда за тебя платят, — подумала стануэсса. — А то с Дженсером я забыла, как это мужское внимание выглядит».

— Аленсия, знаешь, что ты мне снилась после того… Ну, когда мы… — произнес он, наклоняясь к госпоже Диорич, когда подавальщица удалилась.

— Ну, договаривай. Когда изнасиловали меня на пару с другом? Или когда твоя женушка все обломала? — стануэсса усмехнулась, отводя взгляд от его черных нагловатых глаз. Все-таки почему-то этот грубоватый и, наверное, даже глуповатый мужчина не бесил ее, как это следовало ожидать. Она как бы смирилась со всем тем, что поначалу так сильно отталкивало в нем.

— Ага. После как сука-жена застукала. Ночью сплю, она рядом, а мнится что это ты, — пекарь, скрипнув табуретом, придвинулся к ней ближе.

— Ну и любил бы ее, думая, что это я. А? — Эриса распустила завязку на пояске и достала курительную трубку. — Ладно. Что мы делали в твоем сне. Расскажи, чтоб я представляла какова вся прелесть наших отношений, — арленсийка начала набивать трубку тертыми листьями, придавливая их пальчиком.

— Ну целовались мы там. Я трогал твои груди. Голые, такие белые, красивые. Потом ты убежала куда-то, — припоминал он.

— Слава Волгарту, хоть не трахались. А то не к добру такие сны, — Эриса раскурила трубку от свечи и втянула в себя ароматный дым, видя, как аютанец смотрит на нее с большим изумлением. — Хочешь попробовать? Это курительная трубка, если не знаешь, — она протянула прибор ему, и когда он взял, пояснила: — Берешь тот конец в рот и втягиваешь воздух в себя. Только не слишком тяни, закашляешься.

Так и случилось: аютанец подавился кашлем, и окутался густыми клубами дыма.

— А я предупреждала, — усмехнулась стануэсса. — Делать это нужно осторожно, без жадности. Ласково, как первый поцелуй. Кстати, очень хорошо прочищает голову.

— Да, в голове звенит, — отозвался пекарь, сделав еще