Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

с кувшином — побелели и осели так низко, что едва не уронили всё сразу.

— Повторите, — сказал он.

Тихо.

Очень.

Это было страшнее любого крика.

Девушки задрожали. Одна сразу заплакала. Вторая попыталась открыть рот и не смогла.

Алина встала.

Медленно подошла к дверям.

Увидела в коридоре не только двух перепуганных дурочек, но и троих слуг дальше по проходу, которые замерли с таким видом, будто были стеной.

Нет.

Это уже не шёпот.

Это сеть.

— Не трогайте их, — сказала она.

Рейнар даже не повернул головы.

— Они разносят слух по моему дому.

— Нет, — жёстко ответила Алина. — Они уже не разносят. Они повторяют. Это разное.

На секунду он всё же посмотрел на неё.

Злой. Уставший. Слишком горячий после недосыпа, раны и политического удара.

Очень опасный.

Но не настолько, чтобы не услышать смысл.

— Кто сказал первый? — спросила Алина у служанки с корзиной.

Та всхлипнула.

— Я… не знаю, миледи… у бельевой… говорили, что в северной канцелярии уже спрашивали про повитуху… и про тёплые комнаты… и что если вам не станет лучше к зиме, милорд должен думать о доме…

Повитуха.

Вот оно.

Не просто шёпот.

Подготовка.

Кто-то уже делал хозяйственные запросы так, будто вопрос о деторождении вынесен на стол.

У Алины в животе медленно скрутился холодный узел.

Потому что это был уже не намёк на женскую судьбу.

Это была прямая административная линия к её замене.

— Кто спрашивал? — тихо спросила она.

— Госпожа Дорна из северной канцелярии, миледи… — служанка почти перестала дышать. — Она сказала, что хозяйке нужны будут новые простыни и особое бельё… а потом все стали говорить…

Рейнар очень медленно повернул голову к пустому концу коридора.

Дорна.

Ещё одно имя.

Ещё одна ветка Хельмы.

Очень хорошо.

Очень плохо.

— Тарра, — сказал он стражнику в дальнем конце. — Сейчас.

Служанки уже дрожали так, что на них жалко было смотреть.

Алина опустила голос.

— Идите. Обе. Но если ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою матку в коридорах, лично отправлю мыть ночные горшки для всех судорожных из лазарета.

Обе исчезли мгновенно.

Рейнар закрыл дверь медленнее, чем открывал.

Повернулся к ней.

И вот теперь тишина стала совсем другой.

Без служанок. Без шёпота. Без защиты от сути.

Слух о наследнике уже вышел в дом.

И назад его не засунешь.

— Вы понимаете, — тихо сказала Алина, — что теперь мне будут смотреть в лицо и думать не “жива ли”, а “понесла ли”.

— Да.

— И каждая моя слабость, каждый обморок, каждое лишнее утро в покоях будет считаться либо знаком бесплодия, либо признаком моей негодности.

— Да.

— И вы всё ещё не понимаете, почему мне хочется кого-нибудь убить?

На этот раз уголок его рта действительно дрогнул.

Очень коротко.

И от этой почти неуместной тени живого на его лице в груди у неё что-то болезненно отозвалось.

Плохо.

Очень.

— Понимаю, — сказал он. — Более того, список кандидатов у нас, кажется, уже растёт.

Она фыркнула.

Против воли.

Тоже плохо.

Потому что смех между ними сейчас был почти интимнее прикосновения.

Тарр пришёл быстро. С новой бумагой для столицы, с именем Дорны, выписанным крупно, и с новостью, что в северной канцелярии уже пытались поднять архив по супружеским договорам и наследственным линиям дома Вэрн.

Вот и всё.

Слух подтвердился не словами служанок, а движением бумаг.

Рейнар не повысил голоса.

Даже не изменился в лице.

Просто приказал:

— Дорну запереть. Канцелярию опечатать. Все запросы по брачным и наследственным делам — только через меня.

И, когда Тарр ушёл выполнять, Алина вдруг поняла: теперь это и правда война за её место в доме.

Не за симпатию.

Не за счастье.

За само право не быть заменённой, когда она не исполнит отведённую ей функцию вовремя.

А это почему-то ударило даже сильнее, чем письма из столицы.

Она опустилась обратно на стул.

Усталость накрыла резко. Подло.

Рейнар подошёл ближе.

Не касаясь.

Просто оказался рядом.

— Вы побледнели, — сказал он.

— Какая поразительная наблюдательность. Я всего лишь узнала, что если не забеременею по графику, меня, возможно, сменят на более удобную кобылу.

В его лице что-то очень быстро и очень опасно изменилось.

— Не говорите о себе так.

— А как мне о себе говорить, если весь дом уже говорит именно так?

— Я сказал — не говорите.

Тон был жёстким.

Почти грубым.

Но за ним стояло не желание поставить её на место.

Ярость.

На дом. На слух. На саму формулировку.

И именно это заставило Алину поднять на него глаза внимательнее.

Он действительно злился.

Не потому, что её слова задели его мужскую гордость.

Потому, что кто-то уже посмел свести её к этой роли вслух.

Очень опасное облегчение.

— Тогда сделайте так, чтобы мне не приходилось, — тихо сказала она.

И вот это повисло между ними так тяжело, что оба замолчали.

Потому что в этих словах было больше, чем мог выдержать обычный спор.

Не про бумаги.

Не про наследство.

Про неё.

Про то, как теперь она видит себя в этом доме.

Про то, что именно он — и только он — может либо оставить это как есть, либо одним движением изменить всё.

Рейнар смотрел долго.

Очень.

Потом медленно опустился на корточки перед её стулом.

Не на одно колено в красивом смысле.

Не как рыцарь.

Как мужчина, которому нужно быть ниже её взгляда, чтобы его услышали без крика.

У Алины на миг перехватило дыхание.

Это было уже за гранью опасного.

— Слушайте меня внимательно, — сказал он низко. — Пока вы носите моё имя, никто не заменит вас в этом доме.

Она не моргнула.

Не смогла.

Потому что сказано было с такой тихой, страшной уверенностью, что спорить сразу стало почти невозможно.

— Даже если я не дам вам наследника? — спросила она опять. Тише.

Он не отвёл глаз.

— Даже тогда.

— Почему?

Вопрос вышел совсем не так твёрдо, как хотелось.

Проклятье.

Он услышал это.

Конечно.

Рейнар молчал дольше, чем должен был бы.

И именно эта пауза всё испортила сильнее любого признания.

Потому что в ней было слишком много правды, которая ещё не готова звучать вслух.

— Потому что, — произнёс он наконец, — я уже слишком поздно понял цену подмены.

Подмены.

Не её подмены.

Подмены живой женщины удобной версией о ней.

Алина почувствовала, как в груди что-то дрогнуло.

Больно. Непрошено. Слишком глубоко.

Он продолжил:

— И больше не собираюсь позволять другим решать, кто рядом со мной должен остаться, а кто — исчезнуть для удобства дома.

Вот и всё.

Не признание в любви.

Не нежность.

Куда страшнее.

Выбор.

Пока