Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

— Грязная попытка меня напугать, — сказала спокойно. Почти.

Рейнар протянул руку:

— Дайте.

Вот это “дайте” и было самым страшным.

Не приказ. Не требование хозяина дома.

Привычка человека, который уже считает естественным, что самые опасные бумаги оказываются у него в ладони.

Алина медленно поднялась.

Ноги, разумеется, тут же напомнили о себе тяжёлой, подлой слабостью. Но записку она не отдала.

— Там нет ничего нового, — сказала она. — Только очередная анонимная дрянь про меня.

Его взгляд не изменился.

Совсем.

— Вы лжёте хуже, когда устали.

Слишком точно.

Как всегда.

Мира у двери застыла так, будто только сейчас поняла, что принесла не просто письмо, а новый нож между двумя людьми, которые и без того стояли на опасной глубине.

Алина перевела взгляд на девушку:

— Оставь нас.

Мира кивнула мгновенно и исчезла за дверью.

Очень правильно.

Рейнар всё ещё ждал.

Рука не дрогнула. Взгляд не ушёл.

— Аделаида.

Она ненавидела, как её ударило этим именем.

Не титулом. Не холодным “леди Вэрн”.

Именем. Низко. Почти без нажима. Но именно так, что спрятаться за язвительностью стало труднее.

— Там не про вас, — сказала Алина.

И поняла, что ошиблась, как только слова вышли наружу.

Потому что в его лице едва заметно дрогнуло именно то, что у Рейнара выдавало самое опасное состояние: не ярость. Упорство.

— Тогда тем более дайте, — тихо произнёс он.

Она не двинулась.

Записка жгла пальцы.

Скажи.

Не говори.

Если покажешь — запустишь то, к чему сама не готова. Если скроешь — солжёшь именно в тот момент, когда между вами и без того трещит слишком много.

Цена доверия, мелькнуло у неё в голове.

Вот она.

Не большая высокая правда о другом мире.

Не красивое признание.

Мелкая, гадкая, страшная бумажка, которую можно либо отдать, либо спрятать.

И всё.

— Я не могу, — сказала Алина.

Не “не хочу”.

Не “не сейчас”.

Не могу.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то почти нечитаемое. Не обида. Не злость. Скорее очень тихое подтверждение худшего из своих ожиданий.

Он медленно опустил руку.

— Понятно.

Вот это было хуже всего.

Потому что прозвучало не как конец спора.

Как сделанная внутри пометка.

Алина почувствовала, как под ложечкой стягивается холодный узел.

— Нет, — сказала она резко. — Вам как раз ничего не понятно.

Он молчал.

Только смотрел. И от этого приходилось говорить дальше — уже не для победы, не для красивой защиты. Почти против воли.

— Если бы там было что-то, что касалось только политики, я бы отдала сразу. Если бы что-то, что било только по вам, — тоже. Но это… — она стиснула бумагу сильнее, — это удар не туда, где можно махнуть мечом или написать ответ в столицу.

— Тогда тем более мне стоит знать.

— Нет.

Слишком быстро.

Слишком остро.

Рейнар сузил глаза.

— Почему?

И вот тут она поняла: ещё шаг — и придётся либо сказать правду, либо солгать так, что он услышит.

Алина очень медленно выдохнула.

Потом подошла к столу, взяла со шкатулки Хельмы одну из чистых полос ткани и завернула в неё записку, как заворачивают яд или чужой зуб — то, что не хочешь ни видеть, ни выпускать из рук.

— Потому что, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем чувствовала, — это не оружие. Это крючок. Тот, на который меня хотят насадить. И я не собираюсь помогать им раньше времени.

Рейнар смотрел ещё секунду.

Потом кивнул.

Коротко.

Не согласие.

Принятие того, что сейчас не дожмёт.

И, как ни странно, это разозлило Алину ещё сильнее. Потому что в этом отказе от давления было слишком много уважения к её границам там, где ей самой уже не хватало уверенности, что они у неё вообще сохранились.

— Хорошо, — сказал он. — Пока оставим.

Пока.

Слово легло тяжело и точно.

Ничего не кончилось.

Ничего не простилось.

Просто отложилось.

Очень опасно.

Тарр вернулся через пару минут с черновиком ответа в столицу, двумя списками имён и ещё одной дурной новостью: половина гостей бала уже отправила личные письма со своими версиями событий, а по крепости с самого рассвета пополз шёпот о том, что ночь в лазарете — знак неблагополучия дома.

— Какая удивительная наблюдательность, — сухо заметила Алина. — Дом действительно неблагополучен. Я бы сказала, с явной тенденцией к отравлениям.

Тарр кашлянул, пряча что-то подозрительно похожее на смешок.

Рейнар взял черновик, быстро просмотрел и отложил.

— Переделать, — сказал он капитану. — Убрать обороты о несчастном случае. Писать прямо: саботаж северной канцелярии, ядовитые смеси, внутреннее следствие. И добавить, что леди Вэрн лично руководила спасением гарнизона.

Алина вскинула голову.

— Это обязательно?

— Да.

— Меня и так уже будут жевать в столице.

— Пусть жуют факт, а не слух.

Он даже не посмотрел на неё, когда говорил это. И оттого слова легли тяжелее.

Факт.

Не больная жена. Не истеричка. Не пустое место.

Факт.

Тарр ушёл.

И с ним, наконец, вынесло последнюю возможность не говорить о том, что уже стучало в стены со всех сторон.

Потому что достаточно было одного утра после бала, чтобы шёпот в доме изменился.

Алина услышала это ещё по пути из перевязочной. На лестнице. У сушильни. У кухонного двора. В повороте коридора, где две горничные слишком поздно заметили её и обе сразу побледнели.

Не “сумасшедшая жена”.

Хуже.

“Наследник”.

Слово ходило по крепости так, будто кто-то уже выпустил его специально.

Не по имени.

Не вслух.

Но с той особой осторожностью, с какой говорят о власти, завёрнутой в женское тело.

Если жена генерала не родит, её заменят.

Если не даст дому кровь — дом даст ей могилу.

Если север хочет удержать крепость, ему нужен не просто брак.

Ему нужен наследник.

Алина услышала эти интонации раньше, чем кто-то рискнул произнести формулировку при ней. И именно это злило сильнее всего: здесь даже слухи двигались хозяйственно, как поданные к столу приборы.

Рейнар, кажется, тоже что-то почувствовал.

Потому что, когда они остались у стола наедине после ухода капитана, он не вернулся к письму. Не к записке. Не к шкатулке.

Он смотрел на неё.

Слишком долго.

Слишком прямо.

— Что ещё? — не выдержала Алина.

— Вы слышали.

Не вопрос.

Ещё хуже.

Она медленно поставила ладони на столешницу.

— О чём именно?

— О наследнике.

Вот и всё.

Слово прозвучало между ними так тихо, что стало почти непристойным.

Не потому, что было про ребёнка.

Потому, что вдруг стало слишком явно, через что именно теперь собираются ломать её дальше.

Её тело.

Её роль рядом с ним.

Сам факт того, что они муж и жена.