Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

Всего одна.

Но от неё внутри стало холодно.

“Если генерал начнёт верить жене, убрать её раньше, чем он выберет сторону.”

Она медленно подняла голову.

Рейнар уже читал через её плечо.

И на этот раз никто из них не попытался сделать вид, будто цена доверия — это только про правду.

Потому что теперь она стала ещё и про выживание.

Глава 19. Письмо из столицы

Записка лежала на столе между ними, как лезвие.

Если генерал начнёт верить жене, убрать её раньше, чем он выберет сторону.

Алина смотрела на строчку и чувствовала странную, почти оскорбительную ясность. Кто бы ни сидел в этой схеме — он думал не только о ядах, шкатулках, служанках и ключах. Он думал о них двоих.

О том, как они разговаривают.

О том, сколько шагов сделал Рейнар в её сторону.

О том, в какой момент генерал перестанет считать жену досадной обузой и начнёт видеть в ней союзника.

Проклятье.

Это было куда интимнее любой угрозы.

И куда страшнее.

Тарр ждал у стола, прямой, как клинок, но даже у него в лице появилось то редкое выражение, которое возникает у очень опытных людей, когда личное вдруг становится политическим.

— Кто видел записку? — спросила Алина.

— Только мы трое, — ответил капитан. — Я вытащил её сам.

Хорошо.

Хоть что-то.

Рейнар взял лист, сложил вдвое и убрал в кожаную папку вместе с бумагами Хельмы. Движение было спокойным. Слишком спокойным.

Хуже всего.

Потому что Алина уже знала: чем тише он становится, тем опаснее начинает думать.

— Значит, — произнесла она медленно, — кто-то не просто боится, что я найду правду. Он боится, что вы мне поверите.

— Да, — сказал Рейнар.

И это “да” было сказано без колебаний.

Не “может быть”.

Не “похоже”.

Да.

Алина подняла на него глаза.

После общей ночи в лазарете, после шкатулки, после списка дозировок, после строчек о беременности и смерти ребёнка он, наконец, перестал прятаться за удобное сомнение в том, что вокруг неё действительно строили ловушку.

Это должно было успокоить.

Почему-то не успокоило.

Потому что следом за признанием всегда приходит цена.

И она уже чувствовала её на вкус.

Тяжёлую. Металлическую.

Тарр кашлянул.

— Милорд. Есть ещё одно.

Рейнар медленно повернул голову.

— Говори.

— Гонец из столицы прибыл час назад. Ждал, пока закончится то, что творилось в лазарете. Сказал — только в руки. Печать личная.

Вот теперь воздух в перевязочной стал другим.

Не про Хельму. Не про яд. Не про внутреннюю гниль дома.

Столица.

То есть не частная война в крепости.

Большее.

Рейнар протянул руку.

Тарр подал запечатанный свёрток — плотная бумага, тёмно-синий воск, узкий знак короны, надломленный поперёк герба. Личная переписка, срочная. Не официальный приказ по канцелярии. Хуже.

Алина не отвела взгляда.

Он заметил это, конечно.

— Останься, — сказал Рейнар не Тарру. Ей.

Вот так.

Без смягчений.

Без просьбы.

Но и без попытки отправить прочь.

Она ничего не ответила.

Только опёрлась ладонью о стол сильнее, чтобы скрыть, как по спине прошёл очередной неприятный холодок.

Рейнар сломал печать.

Пробежал глазами первые строки.

И на этот раз Алина увидела то, чего у него почти не бывало: не боль, не злость, не усталость.

Раздражённое изумление человека, который давно ждал удара, но всё равно считает его особенно мерзким именно за своевременность.

— Что? — спросила она.

Он дочитал до конца. Очень медленно сложил письмо. Потом поднял глаза.

— В столице решили, что мой брак — удобная тема для обсуждения.

— Какая неожиданность.

Уголок его рта дёрнулся.

Не в улыбке.

Скорее в признании: да, ты уже достаточно знаешь этот мир, чтобы не удивляться.

— Говорите прямо, — сказала Алина. — После ночи в лазарете у меня нет сил на мужские драматические паузы.

Тарр очень разумно уставился в окно.

Рейнар подошёл к столу и протянул письмо ей.

Она взяла.

Почерк был ровный, тон сухой, без лишних титулов — писал мужчина, привыкший сообщать грязные вещи так, будто речь о погоде.

“Милорд Вэрн.

В Совете уже несколько недель обсуждается ваше нежелание представить супругу ко двору после возвращения с линии. На фоне слухов о нестабильности леди Вэрн, давних осложнениях брака и растущем влиянии северного круга, ваши противники готовят запрос о пересмотре семейного статуса и управления наследственными землями. Если будет доказано, что брак заключён при недобросовестных обстоятельствах, а жена недееспособна или представляет угрозу дому, вопрос может быть вынесен на закрытое слушание. В этом случае к делу будут приложены свидетельства о припадках, нестабильном поведении и невозможности исполнения супружеских и хозяйственных обязанностей…”

Алина перестала читать.

Медленно подняла глаза.

— Как мило, — произнесла она тихо. — Они собираются использовать меня как политическую гниль для удара по вам.

— Да.

Она перевела взгляд обратно на письмо.

Читала дальше.

“…Особый интерес вызывают слухи о вашем намерении отстранить некоторых людей северного хозяйства и приблизить к себе жену вопреки прежнему положению дел. Это трактуется как слабость, вызванная семейным давлением.

Если не хотите, чтобы столицу убедили за вас, решайте быстрее.”

Внизу — не имя, а только личный знак и краткая приписка от руки:

“И ещё: вас уже обсуждают как человека, который не умеет держать собственный дом, а потому не должен держать север.”

Алина сложила письмо раз. Потом ещё раз.

Очень аккуратно.

Потому что иначе разорвала бы.

— Кто написал?

— Эдмар Сайрен. Старый друг моего отца. Сейчас сидит близко к военному совету и достаточно умен, чтобы предупреждать до удара, а не после.

— Значит, это не сплетня.

— Нет.

Она положила письмо рядом с запиской из шкатулки.

Слева — личная угроза.

Справа — политическая.

Очень хороший день.

— Итак, — сказала Алина. — Для ваших врагов я теперь не только неудобная выжившая жена, которую надо убрать. Я ещё и прекрасный рычаг, чтобы столкнуть вас с должности, если удастся доказать, что вы живёте с сумасшедшей, не управляете домом и позволяете бабам и слугам водить собой за нос.

Тарр очень тихо выдохнул.

Рейнар же смотрел на неё.

Слишком внимательно.

— Вы схватываете быстро.

— Я умею читать диагнозы.

— Это не диагноз.

— Ошибаетесь. Это обычная политическая инфекция. Сначала слух, потом бумага, потом комиссия, потом все делают вид, что так и было.

Она уже говорила быстрее, чем хотела. Усталость рвала контроль, но мозг, наоборот, работал холоднее.

Слухи о припадках. Записи Освина. Хельма. Северная канцелярия. Недееспособность жены. Хозяйственная несостоятельность. Давний брак, заключённый “сомнительно”. Смерть ребёнка, которую, если захотят, тоже вывернут как угодно. И теперь — её близость к Рейнару, замеченная кем-то достаточно ловким, чтобы понять: если