Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

сразу видите, что делать. — Его голос стал ниже. — Вы не та женщина, которую я знал. И всё же носите её лицо. Её имя. Её кольцо.

Алина не шевельнулась.

Только пальцы чуть сильнее впились в край стола.

— И после этой ночи, — продолжил он, — я обязан вам слишком многим, чтобы притворяться, будто не замечаю этого.

Вот оно.

Признание.

И за ним — то, чего она ждала с самого начала.

Недоверие.

— Но, — сказал Рейнар, — я всё ещё не могу доверять вам до конца.

Сказано было тихо.

Почти ровно.

Хуже любого крика.

Алина почувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается.

Не потому, что это было неожиданно.

Потому, что часть её уже начала опасно привыкать к обратному.

Дура.

— Очень жаль, — ответила она холоднее, чем чувствовала. — Я как раз собиралась вручить вам своё сердце, тайны и подробный отчёт о прошлой жизни.

Уголок его рта дрогнул.

Но не в улыбке.

Скорее в усталой злости на неё, на себя и на весь этот проклятый разговор.

— Вот поэтому, — тихо сказал он, — вы меня и выводите из равновесия. Даже сейчас.

— А вы думали, у доверия скидки после совместной ночи в лазарете?

Неправильно.

Очень.

Она поняла это сразу, как только слова сорвались.

Слишком двусмысленно.

Слишком живо.

Слишком между ними.

Рейнар замер.

Глаза стали темнее.

— Совместной ночи? — переспросил он так тихо, что от этого стало хуже.

Алина уже хотела отступить в работу, в злость, в бумаги, хоть куда-нибудь.

Слишком поздно.

Потому что он уже услышал не только слова.

Её усталость. Её сбившееся дыхание. То, как она сама слишком ясно помнила его среди вони, судорог и чужой боли — с тазом в руках, с кровью на рукаве, с тем взглядом, от которого не хотелось отворачиваться.

Проклятье.

— Вы поняли, о чём я, — резко сказала она.

— К сожалению, да.

— Тогда не делайте вид, будто вам нужно пояснение.

Он молчал ещё секунду.

Потом медленно сказал:

— В этом и проблема, Аделаида. Мне всё меньше нужны ваши пояснения там, где они должны быть.

Алина уставилась на него.

Потому что это было почти признание.

Но не того, чего хотелось бы любой нормальной женщине. А того, чего боятся умные.

Он начал верить не словам.

Ей.

Её рукам. Её решениям. Её телесной правде. Тому, как она существует в пространстве рядом с ним.

И при этом разумом всё ещё понимал: доверять до конца нельзя.

Очень опасное сочетание.

— Тогда давайте по-взрослому, милорд, — тихо сказала Алина. — Я не могу сказать вам всего. Не сейчас. Но я не работаю против вас. Не работаю против этих людей. И если бы хотела вашей смерти, не зашивала бы вам плечо ночью, пока вас лихорадило.

— Это аргумент.

— Очень хороший.

— Недостаточный.

— Тогда и ваше “я уже решил” — тоже недостаточно.

Он вскинул бровь.

— Вы запомнили?

— К сожалению.

Тишина между ними неожиданно стала другой.

Не мягче.

Глубже.

Как будто они оба слишком устали, чтобы дальше разыгрывать из себя ледяные статуи, но ещё недостаточно сошли с ума, чтобы назвать всё происходящее честно.

Рейнар подошёл к столу, взял один из листов Хельмы, потом положил обратно.

— Цена моего доверия, — сказал он наконец, — полная правда.

— А цена моего? — тихо спросила Алина.

Он поднял на неё взгляд.

— Какая?

— Чтобы, когда в следующий раз я скажу вам: вот здесь яд, вот здесь ложь, вот здесь женщина, которую ломают не припадками, а людьми, — вы не ждали, пока она умрёт или пока я докажу это кровью и швами.

Сказано.

И ударило, кажется, по обоим.

Рейнар не отвёл глаз.

— Это справедливо, — произнёс он.

Она почти рассмеялась.

Почти.

— Вот и договорились.

— Нет. — Он качнул головой. — Мы только начали.

И это было правдой.

Очень.

Алина уже собиралась ответить чем-нибудь колким, спасительным, когда увидела, как он резко, почти незаметно, повёл плечом.

Не спрятал.

Не успел.

Боль прошла по нему слишком явно.

— Снимайте рубаху, — сказала она.

Он моргнул.

— Сейчас?

— Именно сейчас. Пока вы не рухнули мне на бумаги и не испортили расследование своим героическим гниением.

— Вы умеете убивать романтику.

— Я умею держать мужчин живыми. Это полезнее.

На этот раз он даже не спорил.

Вот тут-то Алина и поняла, насколько ему действительно плохо.

Рейнар расстегнул рубаху одной рукой медленнее, чем хотел показать. Сдвинул ткань с плеча. Повязка под ней потемнела сильнее, чем должна была.

Плохо.

Очень.

Она подошла ближе. Осторожно сняла верхний бинт.

Тепло кожи ударило в пальцы раньше, чем она увидела саму рану.

Жар вернулся.

Не тот, что был до вскрытия. Но всё ещё слишком сильный.

— Вы таскали людей, — сказала Алина. Не вопросом.

— А вы запрещали?

— Мысленно — да.

— Не слышал.

Она стиснула зубы, разрезая влажный край повязки.

Рубец воспалился чуть по краю, но уже не так опасно. Однако мышцы вокруг спазмированы. Он сорвал себе половину покоя за одну ночь, как и следовало ожидать.

— Сядьте, — сказала она.

Он подчинился.

Просто сел на табурет, как будто после всего случившегося это уже стало между ними допустимо — она стоит между его коленями с тазом, чистым льном и своим раздражением, а он не делает из этого битву за власть.

Очень опасно.

Она промыла шов, осторожно сменила дренаж, добавила тонкий слой мази из тех местных средств, которым уже начала доверять, и перебинтовала заново.

В тишине.

Только один раз он тихо втянул воздух сквозь зубы, когда она задела особенно чувствительный край.

— Больно? — спросила она.

— Нет, я просто решил пострадать вам назло.

Уголок её рта дрогнул.

— Хорошо. Значит, живы.

— Вас это радует?

Пальцы на бинте замерли всего на миг.

Слишком долго для случайности.

Она подняла глаза.

Он смотрел прямо на неё. Снизу вверх. Усталый. Жёсткий. И с чем-то таким в лице, от чего воздух в перевязочной снова стал слишком тесным.

— Иногда, — сказала Алина честно. — Больше, чем следовало бы.

Вот и всё.

Не признание.

Но уже опасно близко.

Рейнар молчал.

Она закончила узел, отступила на полшага.

И именно в этот момент в дверь резко постучали.

Тарр.

Только он стучал так, словно уважает чужое пространство, но не готов ждать ни секунды.

— Войдите, — бросил Рейнар, не отрывая взгляда от Алины ещё мгновение дольше, чем следовало.

Капитан вошёл сразу.

На лице — снова то нехорошее выражение, которое за эти дни Алина научилась узнавать без ошибки.

— Милорд. Миледи. — Он коротко кивнул и положил на стол ещё один лист. — Нашли в шкатулке Хельмы под второй обкладкой. Бумага была спрятана под кожей.

Алина тут же взяла лист.

Развернула.