Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

голову совсем юному конюшему, чтобы тот не захлебнулся. Грета стаскивала с пола блевотную тряпку ногой, одновременно ругаясь на двух здоровых солдат, которые стояли столбами и мешали всем вокруг.

Очень хорошо.

Значит, учили не зря.

— Слушать все! — крикнула Алина так, что зал на миг правда притих. — Кто может стоять — стоит у стены. Кто не может — на левый бок. Кто в судорогах — не разжимать зубы силой, просто держать, чтобы не бился головой. Чистую воду — только маленькими глотками. Не вливать. Не поить вином. Не молиться над ними мне под руку!

Последняя фраза адресовалась сразу всему миру.

Сработало.

Всегда срабатывало.

Потому что люди, захваченные паникой, лучше слушают того, кто злится полезно.

Она пошла по рядам.

Первый — солдаты из караульной. Запах кислого вина, рвоты, пота, страха. Животы крутит, зрачки нормальные, температура без скачка. У двоих холодный пот и дрожь. У третьего — чёртовы судороги после слишком большого количества выпитого или яда посильнее.

Второй — конюшие. Эти ели мясо и подливу. Сильнее понос, меньше рвоты, один почти обезвожен.

Третий — кухонные. Тут у одного только боли, у другого уже спутанность, у третьего — бледность до синевы.

Это не одно и то же.

Или одна дрянь попала в разное. Или несколько источников.

Плохо.

Очень плохо.

— Уголь есть? — спросила она Освина на ходу.

Он моргнул.

— Что?

— Жжёный хлеб, древесный уголь, хоть что-то, что тянет на себя гадость из желудка, пока она не ушла дальше?

— Есть аптечный порошок…

— Неси. Всё. И соль. И мёд. И чистые кувшины. Быстро.

На этот раз он побежал без спора.

Рейнар стоял в центре зала и смотрел, как всё вокруг начинает двигаться уже не врассыпную, а по её словам.

Он видел это впервые.

Не язвительный кабинетный спор. Не один спасённый ребёнок. Не ловкий светский удар.

Настоящую ночь, где людей много, времени мало, а спасение не выглядит красиво.

Алина чувствовала его взгляд почти физически, но позволить себе отвлечься не могла.

— Тарр, — бросила она. — Открыть оба окна, но не до ледяного сквозняка. Ведра на пол. Чистая вода отдельно от грязной. И мне нужен список: кто именно ел сладкое с орехами, а кто пил красное пряное вино из северного буфета.

— Уже делают.

— Хорошо. Тогда ещё: никого не выпускать блевать в двор. Всё сюда. Я хочу видеть, у кого какой запах и цвет.

Тарр даже не поморщился.

Прекрасный человек.

Она остановилась у солдата в тяжёлой дрожи, приподняла веко, посмотрела язык, понюхала рвотные массы в тазу и мысленно выругалась.

Горечь.

Не просто тухлое мясо.

Что-то подмешанное. Или хотя бы усиленное.

— Освин! — рявкнула она.

Тот возник сбоку, уже с коробкой порошков.

— Этому — жжёный порошок с водой. Немного. Если выблюет, повторить. И следующему тоже. Судорожных — отдельно.

— Но если это яд, мы не знаем какой…

— Вот именно, поэтому вытаскиваем всё, что можем, пока оно внутри!

Он замолчал.

Снова.

И, чёрт возьми, начал делать то, что сказано.

Хорошо.

Люди умирали у неё на глазах и в прежнем мире, и там она тоже ненавидела тех, кто предпочитал спорить раньше, чем шевелить руками.

Эта ночь не будет такой.

Она не позволит.

Час тянулся за часом.

Людей прибывало меньше, но тяжёлых становилось больше.

Двоих пришлось держать втроём, пока проходили судороги. Одному мальчишке из конюшни Алина сама вливала по капле воду с солью и мёдом, пока тот дрожал как лист. Пожилая прачка едва не потеряла сознание, но пришла в себя после того, как Грета, по приказу Алины, заставила её сплюнуть всё, чем та “лечилась дома” — густой жирный настой из печной золы и вина.

И всё это время Рейнар не уходил.

Не мешал.

Хуже.

Помогал.

Поднимал мужчин, которых никто другой не мог удержать. Переносил тяжёлых с пола на койки, словно они не весили ничего. Один раз сам держал голову рвущему солдату, когда у Миры были заняты обе руки. Другой — принёс целую охапку чистого льна из хозяйственного крыла раньше, чем Ивона успела бы дойти туда и обратно.

Алина увидела это и почти физически ощутила сдвиг в зале.

Солдаты смотрели на генерала, который стоит не у двери с приказами, а среди вони, рвоты и горячки, и держит таз.

После такого людям уже очень трудно делать вид, что жена генерала — обуза, а он сам ничего не замечает.

Плохо для врагов.

Очень хорошо для неё.

— Вы держите его слишком высоко, — сказала она Рейнару, подходя к койке с конюшим. — Подавится.

— Так лучше видно, как он дышит.

— Мне нужно, чтобы он дышал, а не чтобы вам было видно.

Он поднял на неё взгляд.

Жаркий. Тёмный. Усталый.

И, конечно же, подчинился.

— Вы невыносимы, — тихо сказал он.

— А вы слишком медленно учитесь.

— Всё ещё быстрее, чем хотел бы.

Она уже поворачивалась к следующему пациенту, когда краем глаза заметила, как у него на виске проступила испарина.

Плохо.

Рана.

Жар.

Ночная беготня по лазарету после бала.

— Сядьте, — бросила она резко.

— Нет.

— Я не спрашивала.

— А я не подчинённый в вашем лазарете.

— Сегодня — очень даже.

Тарр, проходивший мимо с очередным кувшином, сделал исключительно мудрое лицо и не влез.

Очень опытный человек.

Рейнар стоял, как стоял.

Только пальцы на краю койки сжались сильнее.

Алина увидела это.

Ещё хуже — она увидела, как он бережёт правое плечо уже неосознанно. Значит, действительно плохо.

— Ещё десять минут, — тихо сказал он.

— Пять.

— Семь.

Она бы почти усмехнулась, если бы не хотелось выругаться и стукнуть его тазом.

— Шесть, и потом вы садитесь хотя бы у стены.

— Договорились.

Вот так.

Среди рвоты, судорог и чужого страха они почему-то умудрились торговаться, как в почти мирной жизни.

Это было так неправильно, что у неё на секунду сжалось сердце.

К рассвету первое стало ясно.

Не мор.

Не одна зараза.

И не случайно прокисший ужин.

Сладкое и пряное вино с бала били быстрее и жёстче. Подлива и мясо — слабее, но тоже давали спазмы. А те, кто ел только обычный гарнизонный хлеб, почти не пострадали.

Отравили не весь лазарет.

Не весь гарнизон.

То, что шло сверху вниз.

С бала.

С северного буфета.

С того самого круга, где только что пытались душить её записками и сплетнями.

— Значит, удар был не только по мне, — тихо сказала Алина, промывая руки в уже третьем тазу. — Или не только по мне. Кто-то травил остатки с бала. Либо заметал следы, либо бил по тем, кому