Охота на мышку - Юлия Гетта

— Да, — морщится Мышка, — линзы на ночь не снимала, поэтому так…

— Ты до сих пор в них?

— Угу.

— Так надо срочно снять! Ты глаза свои видела⁈

— Очки дома оставила… И контейнера для линз с собой нет, некуда снимать…

— Тогда мы срочно идём домой.

50. Нездоровая канитель

Провожаю Таню до подъезда, заходим внутрь и прячемся в наше место под лестницей.

Прижимаю её спиной к стене, начинаю целовать и не могу остановиться. Кажется, если сейчас отпущу — больше никогда не увижу.

— Скажи ещё раз, что я никогда тебя не потеряю.

— Никогда, Серёж. Никогда, — горячо заверяет она.

Забираюсь руками под её шубку и следом под свитер. Сжимаю тонкую талию Мышки, кайфуя от прикосновений к тёплой нежной коже. Утыкаюсь лбом в лоб малышки.

Стоит представить, как сейчас её пахан начнёт сдержанно и настойчиво ей втирать, насколько я неподходящая партия, — скулы сводит.

— Ай, — тихонько пищит Таня, потому что мои пальцы на её талии сжимаются слишком сильно.

— Я позвоню. Вечером. Пожалуйста, возьми трубку.

— Возьму.

— Увидимся завтра в школе.

— Конечно.

— Ну всё, иди. Глаза, наверное, сильно болят?

— Ерунда, потерплю. Я не хочу уходить, — выдыхает Мышь, впиваясь тонкими пальчиками в мою куртку.

— Не надо терпеть. Иди и… сделай что-нибудь. Чтобы нормально всё было.

— Хорошо…

Хочется сказать ей ещё что-то. Или о чём-то спросить. Лишь бы потянуть время. Продлить удовольствие быть рядом с ней. Касаться её. Вдыхать запах её волос. Целовать, пока губы не потрескаются до крови.

Я бы вечность стоял тут, в этом подъезде, и обнимал свою Мышку.

Но она мучается от боли в глазах. И, наверное, это еще и вредно для зрения. Оно у нее и так, судя по всему, хреновое.

— Всё, давай, Мышь. Беги.

Касаюсь её губ ещё раз, замираю на несколько мгновений и отпускаю.

— У меня осталась твоя толстовка, — спохватывается она уже на лестнице.

— Оставь себе. Надевай, когда будешь мёрзнуть.

Мышечка нежно улыбается мне и смотрит так, что в груди начинает ломить.

— Я люблю тебя… — тихо произносит она.

— И я тебя, Мышь.

Медленно поднимается по ступенькам, постоянно оборачиваясь. Я как истукан стою и смотрю ей вслед.

И даже когда она скрывается за лестничным пролётом, продолжаю стоять и слушать её шаги. До тех пор, пока не хлопает дверь её квартиры.

Выхожу на улицу в полном раздрае. Будто я её добровольно к другому мужику отпустил. Хотя, в сущности, так оно и есть.

Достаю сигареты, подкуриваю.

Это нездоровая канитель — ревновать к родному отцу.

Хотя… Этот отец похуже любого конкурента. И тронуть его нельзя, иначе Мышке будет очень больно.

Надо как-то с ним договариваться. Искать общий язык. Только как это сделать, х*й его знает. Задача кажется нереальной.

Затягиваюсь, выдыхая горький дым. Достаю из другого кармана трубу, что Мажор подогнал на время. Ему предки новую недавно купили, а эта без дела валялась. Хоть и старая, но рабочая, только батарея полудохлая, быстро садится.

Вот и сейчас — села. Потыкал в кнопку включения на всякий случай, но не добился ничего.

В пару затяжек докуриваю сигарету и выбрасываю окурок в урну. Накинув на голову капюшон, бреду в сторону дома Игоря.

На улице погода сегодня снова жестит, но мне пох*й. Новая куртка ох*енно тёплая. И кроссовки зимние с мехом — просто огонь. Как круто, когда есть бабло. И можешь купить себе всё, что посчитаешь нужным.

Еб*л я в рот умников, которые заявляют, что счастье не в деньгах. Ну вот есть у меня Мышка, а денег нет, и что? Я счастлив? Них*я.

Вот были бы бабки, много бабла, тогда я был бы счастлив. Целиком и полностью, до самых еб*ных небес. Посадил бы Мышь в свою тачку, увёз в свою квартиру. Купил бы ей всё, что только захотела бы. Вот тогда я был бы доволен. Тогда бы я не ссал каждую минуту, что Мышь поймёт, какой я нищеброд, и бросит меня. Пошлёт лесом в долгое пешее путешествие. И найдёт кого-то другого, кого-то типа пид*ра своего на мерине. Беспроблемного и благополучного ушлепка. Неспособного любить её даже вполовину того, как люблю я. Больше, сука, своей ублюдской жизни.

Но х*й я буду и дальше нищебродом. Будут у меня бабки. И тачка, и квартира, всё будет.

И папаша её ещё узнаёт, на что способен малолетний преступник, вор и шпана.

Допилив до Мажора, долго стучу в дверь, открывает его матушка.

— Здравствуйте, а Игорь дома?

— Привет, Сереж. Нет, Игоря нет.

Бл*ть.

— А. Извините. До свидания.

— Ты позвони ему, он, кажется, к вашим ребятам пошёл.

— Хорошо, спасибо.

Спускаюсь вниз, пинком открываю подъездную дверь. Теперь ещё полгорода пешком пилить.

Добираюсь в свой район, когда на улице уже темнеет. Замечаю у своего подъезда пацанов у старой девятки. Кила с Семёном. Старшие.

Мои пацаны их дико недолюбливают, те гоняли их по щегляне, но меня никогда не трогали. Ссали. Из-за отца. Он как-то раз одному козлу нос сломал за то, что тот меня мелким в лужу кинул, с тех пор никто из местных до меня не рыпался. Батю моего все уважали. И даже сейчас, когда он сидит, нормально со мной общаются. Знают, что выйдет рано или поздно.

— О, Сыч, здорова! — махнул рукой Семён, подзывая меня к себе. — Тебя где носит? Хрен дозвонишься, номер, что ли, сменил?

— Здорова. — Подхожу к парням, настороженно пожимая им руки. Как-то шибко уж рады они меня видеть, какая-то нездоровая канитель. — Да нет, телефон про*бал. А че?

— Ты не в курсе еще? Батю твоего по условно-досрочке освободили! Он нас отправил тебя разыскать, а тебя, оказывается, х*й найдешь!

— Батя?

Я не верю сначала. Разводят меня, что ли, уроды? Но мотор в груди один хрен начинает лупить на повышенных оборотах. Даже жарко становится, расстегиваю куртку.

— Батя, батя, — лыбится Кила. — Давай мухой домой! Он там тебя ждёт.

Мне становится пох*й, п*здят они мне сейчас или нет. Даже если есть самый маленький шанс, что это окажется правдой, я его не упущу.

Срываюсь в подъезд, как пацан, будто мне снова шесть лет.

Не чувствуя ног, несусь по ступеням вверх, толкаю нашу дверь.

Дома слишком накурено. Людно. Кажется, собрались все соседские мужики. На столе стоит бутылка водки, какая-то закуска. И батя сидит у окна.

Босой. В трико и майке. Батя. Среди них.

Совсем не такой, каким я его помню. Постарел. Поседел. Все руки забиты какими-то наколками. Но это он. Мой батя.

Бросаюсь к