Нежить - Амара Кальдерини

Сэм закатывает глаза.

— Хотелось бы думать, что у меня хватит выдержки не пялиться на женщину за обеденным столом, — мягко отвечает он. — Даже такую красивую, как Адира.

Тирнан заговорщицки наклоняется к Уилле.

— Триста тридцать четыре года, а бедняга все еще не знает, чего хотят женщины.

— Чтобы на тебя пялились, пока ты ешь вафли? — Уилла остается невозмутимой.

— Могу вас заверить, Адира не захочет иметь ничего общего с моим поглядыванием, — морщась, настаивает Сэм. И затем, после задумчивой паузы добавляет:

— Или с моими вафлями.

Хихиканье Тирнана перерастает в громкий хохот, а Марина невинно пожимает плечами:

«Может, ты не очень хорошо их готовишь».

Сэм поднимает глаза к потолку и, глубоко вздохнув, качает головой.

— Звезда, даруй мне терпение не убивать своих друзей до обеда.

— Кстати, о самой чародейке, — перебиваю я, отчасти для того, чтобы избавить Сэма от дальнейших насмешек, но также и потому, что я знаю их троих больше ста лет и прекрасно понимаю, что если не прекратить разговор сейчас, то он станет еще более бурным, а у меня действительно есть дела на сегодня.

— После завтрака я отвезу Уиллу в Рощу, повидаться с Адирой.

Я игнорирую кашель Сэма.

Уилла наклоняет голову, и это движение обнажает изящный изгиб ее шеи. Я стискиваю зубы, когда она спрашивает:

— Зачем?

— Поскольку сила Адиры связана с разумом, а твоя зародилась именно там, я полагаю, она подскажет, как ее использовать. Кроме того, она собрала кое-какую нужную мне информацию.

— Но она ненавидит тебя, — с сомнением отмечает Уилла. — Зачем ей помогать тому, кого она ненавидит?

Несмотря на сомнение в её тоне, за этим скрывается нетерпение. Ей не терпится узнать больше о своей магии.

Я слегка улыбаюсь ей.

— Потому что есть вещи, которые она ненавидит больше, чем меня. Особенно Бродяг. А после событий на пляже они нанесут удар.

Уилла вздрагивает при воспоминании, потирая ладони. На ней еще одно простое черное платье, на этот раз с короткими рукавами и пуговицами из обсидиана, и, к моему ужасному раздражению, она снова решила отказаться от перчаток. Волосы свободно ниспадают по спине и закреплены внизу тонкой лентой. На какое-то безумное мгновение я задумываюсь о том, чтобы протянуть руку через стол и распустить их, хотя бы для того, чтобы увидеть, как переливаются бронзовые и золотые блики, когда локоны падают ей на лицо.

— Чтобы заставить меня открыть портал? Она прикусывает нижнюю губу.

Я откидываюсь назад, скрещиваю руки на груди и размышляю, как много ей рассказать. Что привлечет ее, а что заставит снова сбежать.

Наконец, я говорю:

— Бродяги стали беспокойными за столетия, прошедшие после смерти Вечного, и их злит клетка, в которой их держит моя сила. Я уверен, что Бродяги вообще не хотят, чтобы ты разрушила барьер… они желают обратного.

В комнате внезапно становится холодно, несмотря на потрескивание огня в камине.

— Они хотят использовать твою магию, чтобы свергнуть меня и обеспечить вечное заточение на острове.

— А если я им не помогу?

— Они будут пытать тебя вечно, — серьезно отвечаю я. — Пока ты не забудешь, кто ты. Или что у тебя вообще есть сила. Защитные барьеры останутся непроницаемыми, и магия острова продолжит разрушаться.

Уилла качает головой.

— Но почему? Почему они не хотят, чтобы магия королевства снова стала здоровой?

Сэм наклоняется вперед.

— Потому что, если магия острова восстановится до прежнего уровня, Бродяги вырастут. А Вечный веками внушал им, что старость хуже смерти

— Я думала, здесь навсегда останешься молодым, — медленно произносит она, несомненно, вспоминая искаженные предания, распространяющиеся по всему материку.

— Не навсегда, — отвечает Тирнан, и в его голосе слышится печаль, которую я слишком хорошо понимаю. — Ты ведь была в Пасти Крокодила… ты чувствовала, что там время течет по-другому. Оно замедлилось, пока мир вокруг мчался быстрее. Раньше весь остров хранил в себе ту же магию, но теперь она искажена. В некоторых местах время сгущалось, а в других полностью застывало. Летум никогда не должен был быть постоянным — только временным. Грезы в жизни, полной жестокой реальности. Рано или поздно все взрослеют.

Его губы кривятся, и его слова звучат слишком мудро для его молодого лица.

— Или должны повзрослеть.

Вилка Уиллы комично зависает в воздухе, она полностью отказывается от завтрака, размышляя о том, что это значит.

— И их невозможно вернуть — Бродяг?

Взгляд Марины безжалостно заостряется, ее пальцы летят, когда она жестикулирует:

«Все хорошее в них мертво уже слишком долго. Есть только разложение и смерть. Ничего, из чего можно было бы взрастить или вырастить новую душу. Нежить».

Правда в том, что меня зовут королем Нежить не из-за моей магии, а из-за королевства, которым я вынужден править — место разложения и смерти. Среди гнили и выжженной земли, где ничто новое не может вырасти, а все, что пытается, уничтожается нежитью.

— Тогда почему бы тебе не убить их всех? — говорит она, и в ее голосе снова слышится сталь, порожденная ее борьбой за выживание. Сталь, не знающая пощады.

— Я всего лишь один человек, — беззаботно отвечаю я. — Бродяг тысячи. И ты видела пределы моей силы.

Уилла отмахивается от этого, как будто я не был совершенно бесполезен в течение нескольких часов после нашей последней встречи с Бродягами.

— Ты король, и это королевство огромно. Почему бы тебе не собрать армию или что-то в этом роде? Тебе не обязательно в одиночку сражаться с ними.

Над столом повисает напряженное молчание. Уилла смотрит на Тирнана, на Марину и, наконец, на Сэма. Никто из них не встречается с ней взглядом. И хотя я ценю их сдержанность — сдержанность, выкованную из железа после всего, что мы пережили вместе, — Уилле не избежать того, что она узнает об этом особом позоре.

— Пока я остаюсь якорем острова, только я могу даровать смерть.

Мои ленты сползают с того места, где они свернулись у ног Уиллы, и одно лишь упоминание об их магии притягивает их обратно ко мне. Мышцы напрягаются, когда они скользят по коже, агония бурлит во мне, как едкая кислота. К горлу подступает желчь, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать, внутренне ругая себя за то, что позволил им уйти, даже на мгновение. За то, что наслаждался облегчением, когда не заслуживаю его.

Я заслуживаю наказания в виде нескончаемой боли. Смерть была в моем сердце, когда Остров даровал мне силу, и она все еще там. Прошло почти два столетия, но она не отступила. В моем сердце нет ни крови, ни души. Там только чернильно-черная жижа.

— Я