Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

Марика мгновенно перестала улыбаться, краска отхлынула от ее лица, которое в одно мгновение стало злым. Вся ее красота куда-то испарилась:

– Не смей меня оскорблять! – прошипела она. – Или хочешь, чтобы я пожаловалась Михаилу, и он приказал тебя выпороть?

«Марика, беги отсюда!» – так я сказала бы, если бы только могла. Но я не могла: Марика уже не могла сбежать, как когда-то не могла я, это просто значило верную смерть. А так, если она останется? Может, я и была наивной, когда верила в то, что нас с Богданом ждет что-то большее, чем постель, но… Сказать ей о том, что Михаил притащил ее сюда назло мне? Чтобы получить еще один рычаг управления? Потеряв мою семью, моих близких, которые сейчас счастливо живут на землях с Семеном, он лишился тех, с помощью кого мог заставить меня сделать практически все что угодно. Сейчас же я почувствовала себя так, будто на шее сомкнулся и защелкнулся давящий ошейник, и мне стало нечем дышать.

Марика видела во мне врага. Марика считала, что став его любовницей, она получит драгоценности, шелка и роскошную жизнь, но она получит только страдания, боль и отчаяние.

Святые, почему я просто не утопилась тогда, в той речке, когда Михаил указал на меня.

– Марика, – прошептала я. – Пожалуйста, будь осторожна. В том что делаешь, в том что чувствуешь и что говоришь.

Это единственное, что я могла сказать ей сейчас, не больше. Судя по ошарашенному взгляду, она ожидала совсем другого, но добавить мне было нечего. Я не смогу ее защитить, не смогу ее спасти, как не смогу спасти собственного ребенка, когда Богдан женится на Анне… и с ним тоже больше быть не смогу.

Я говорила с Марикой, но я говорила эти слова и себе тоже. Потому что как никто другой знала, что бывает, когда дворовые девки забывают о своем месте.

Обхватив себя руками, я прошла мимо нее. Мне некуда было идти, некуда больше было бежать. Чувство было такое, что мне и впрямь набросили удавку на шею. Никто, определенно никто виноват в этом не был. Только я.

В том, что пошла с Юралом на речку.

В том, что поверила в то, что чувства могут быть выше условностей.

В том, что создала для себя глупую сказку, в которой девушка из деревни становится принцессой. Мама рассказывала мне такую сказку, когда я была маленькая, и, видимо, я слишком не хотела взрослеть, потому что поверила в то, что она возможна в моей жизни. Глупая сладкая история, призванная лишь радовать детей.

Я прошла несколько коридоров, сама толком не понимая, куда иду и зачем. Замерла в портретной галерее, споткнувшись взглядом о портрет отца Богдана. Рядом с ним была его бестиари, мама мужчины, который разбил мне сердца. Видимо, портреты перевезли сюда, когда род Велимирских взошел на трон, и я не могла отвести взгляда от суровых черт властного бестиара, так напоминавших о его сыне. От светлой нежной женской улыбки и невероятной силе взгляда прекрасной женщины.

Они стали мужем и женой, любили друг друга. Но так и не обрели счастье. Возможно потому, что счастье – это просто те самые глупые сказки, чтобы не сходить с ума от безысходности и жестокости этого мира.

Закусив губу, я развернулась, чтобы направиться обратно к своим покоям.

Бегать от Богдана тоже было глупо, и пусть я не смогла совладать со своими чувствами сразу, мне все равно придется вернуться. Мне придется с ним поговорить, рассказать о ребенке. Я усмирю свою гордость ради малыша, которого ношу под сердцем. Даже если я стану всего лишь любовницей на всю оставшуюся жизнь, я не подставлю жизнь своего сына или дочери под удар. Не позволю Михаилу причинить ему вред.

Пусть все внутри разрывалось от боли, от неправильности происходящего, я развернулась и вздрогнула. Путь мне преградили бестиары Михаила, и один из них произнес:

– Тебя желает видеть Верховный.

На мгновение горло сдавил спазм, но только на мгновение. Кажется, все вернулось к тому, с чего начиналось. С той лишь разницей, что теперь Михаил не сможет ничего мне сделать физически… но это пока. Пока на мне руны Богдана. Физически не сможет, но ему и не надо. У него тут Марика по дворцу бегает. А еще у меня ребенок…

Никогда раньше я не чувствовала себя такой бессильной. И такой злой!

Злость охватила меня всю, как пламя, которое должно было нас уничтожить в том доме. В доме Семена, и в этой злости сгорал страх. Я бы сказала, он в один миг обратился в пепел.

– Хорошо, – посмотрев на бестиаров сверху вниз, произнесла я. – Проводите меня.

Шагнула прямо в стену совершенно не ожидавших такого мужчин, и они вынуждены были расступиться. Интересно, если за мной посылают уже не одного, а пятерых, что это значит? Наверняка Михаил считал, что им придется говорить с Богданом, но тут оказалась я. И это передо мной они расступились. Само осознание этого придало сил, разжигая продолжающий бушевать внутри яростный костер.

Опомнившиеся бестиары уже догнали меня, один из них произнес довольно грубо:

– Следуй за нами, – но своих позиций они уже не восстановили.

Как жаль, что этого никто не видел. Ах, как жаль.

А впрочем, сейчас мне предстояла битва с монстром пострашнее чудовищ Бездны. Я это прекрасно понимала и чувствовала, как бешено колотится сердце. Страх ушел, взамен ему пришло что-то другое, что-то совершенно новое. Названия ему я пока не придумала, но эта сила вела меня по дворцовым коридорам и анфиладам с высоко поднятой головой. Недолго вела.

Мы оказались перед дверьми его кабинета весьма скоро.

Дворцовая роскошь не шла ни в какое сравнение с тем кабинетом, что остался в летней резиденции. Оно и к лучшему. Там он меня чуть не убил, возможно, окажись я там, это вытравило бы из меня всю решительность и какое-то совершенно отчаянное безрассудство. С которым я шагнула из просторной приемной в огромный, без преувеличения, кабинет, отделанный красным деревом. Дворец в принципе был красив, но кабинет Верховного был квинтэссенцией богатства, власти и силы. Она здесь сквозила в каждой детали и, кажется, даже впитывалась в кожу прямо с отполированных полов, стен, из золота письменных принадлежностей.

Верховный сидел за столом и усмехнулся, увидев меня, я же, ни на минуту не останавливаясь, прошла прямо к нему и опустилась в гостевое кресло.

– Не помню, чтобы я разрешал тебе садиться, Алина.

– Сожалею,