Собственность Верховного бестиара - Марина Эльденберт

как магия, защищавшая меня столько дней, сомкнувшаяся на мне, рассыпается прахом. Я видела, как меркнут руны, и с трудом удержалась от того, чтобы попытаться коснуться угасающих начертаний пальцами. Это единственное прикосновение, которое я могла себе позволить. Последнее прикосновение к Богдану.

Я смотрела, как он уходит, смотрела ему в спину и понимала, что если он сейчас обернется, у меня просто не хватит сил солгать ему еще раз. Выдержать хотя бы еще один вопрос. К сожалению или к счастью, он не обернулся. И я, закусив губу, прислонилась к стене. Меня не держали ноги, которые внезапно стали ватными. Все силы разом меня покинули, слезы хлынули градом.

Как можно было быть такой счастливой еще несколько дней назад?

Море, все наши встречи, все наши самые уютные моменты вдруг показались далеким и глупым сном, который произошел в моей жизни лишь по какой-то нелепой случайности. Я цеплялась за холодный, не прогревшийся даже от знойного летнего дня камень ослабевшими пальцами и всхлипывала до тех пор, пока не иссякли слезы.

Только когда они высохли окончательно, я позволила себе посмотреть в окно. Огромное, отсюда открывался вид на Авенну, с такой высоты казалось, что вся она расстилается перед тобой, как на ладони. Какое-то время я смотрела на кипящую за дворцовыми стенами жизнь, потом развернулась и вышла, оставив за спиной и розы с шипами, и наш разговор с Богданом.

Впереди меня ждала новая жизнь, если я все сделаю правильно. Сейчас я ни в чем не была уверена, кроме одного: права на ошибку у меня нет.

Эпилог

– Папа, папа, посмотри, какого мы с мамой слепили снеговика!

Я поднимаю голову и вижу, как к нам, по утоптанной между сугробами тропинке, идет Богдан. Сердце поет от радости, а наш маленький сын бросается к нему, и тот подхватывает его и кружит, а падающий снег оседает искрами на их темных волосах. Я приближаюсь, поднимаю свалившуюся с головы малыша шапку, возвращаю ее на место.

– Скучала? – спрашивает Богдан, улыбаясь.

– Ты даже не представляешь, как…

Он не дает мне договорить, притягивает к себе и целует в губы. От сладости этого поцелуя кружится голова, и мне кажется, что я сейчас просто взлечу от легкости во всем теле.

– Пойдем домой, вечереет, – произносит Богдан, и увлекает меня за собой.

Мы идем по тропинке к дому, который я никогда раньше не видела, из окон которого на снег льется теплый свет. Кажется, сейчас сугробы таять начнут от него и от тепла в моем сердце, но я вдруг понимаю, что что-то не так. Стоит мне это понять, как дом начинает таять на моих глазах. Впереди уже сугробы и темный лес, острые иглы сосен частоколом, а вьюга вдруг становится такой жуткой и сильной, что меня начинает трясти от холода.

Я поворачиваюсь к Богдану, но он исчезает, и вместе с ним исчезает наш сын. От ужаса крик застревает в горле, я оборачиваюсь на месте, но вижу, что уже нет ни тропинки, ни слепленного нами снеговика, ни дороги, по которой пришел Богдан. Я одна в лесу, а снег такой сильный, что ничего не видно в двух шагах от меня.

– Богдан! – кричу я отчаянно, изо всех сил. – Богдан! Мирон!

Имя сына приходит в голову вспышкой, а потом через такую же вспышку меня выбрасывает в реальность. Я открываю глаза и понимаю, что задремала перед открытым окном. Оттуда тянет холодом: несмотря на лето, в Авенну пришло резкое похолодание и дожди. Все тепло сейчас кажется таким же далеким, как наши с Богданом чувства, хотя расстались мы несколько дней назад. У меня теперь своя другая комната, свое другое все, даже наряды. Михаил сказал ждать, когда он меня позовет, и я жду. Почти не выхожу отсюда, не могу себя пересилить, особенно после того, как по дворцу понеслись новости: Богдан Велимирский сделал предложение Анне Дворжецкой, и она ответила согласием.

Все правильно, все так, как и должно быть, вот только внутри меня почему-то до сих пор разрастается заполненная болью Бездна, с которой я ничего не могу поделать. Чтобы заполнить эту Бездну чем-то, я читаю книги. Книги в том числе и по магии – одной из моих «просьб» к Михаилу было именно чтение трактатов о рунах и основах магического мастерства. Хотя условие – это сильно сказано:

– Трахать дворовую девку и женщину, с которой будет о чем поговорить – это разные вещи, – сказала я.

– Ты мне нужна не для того, чтобы говорить, – насмешливо ответил он. Но книги читать разрешил.

Мне кажется, ему просто интересно, что из меня получится. Если честно, сейчас мне и самой это интересно, а его пренебрежение и видение меня как дворовой выскочки выручает снова и снова, раз за разом. Михаил не знает, что во мне есть магия, которую я могу использовать, об этом знает только Богдан, но ему все равно. Ему настолько все равно, что он даже не спросил о ней, когда мы прощались. Может быть, просто забыл.

Я же изучаю руны и с каждой минутой обретаю все больше уверенности. В том, что у меня все получится. Книги глотаю с такой жадностью, что их не успевают менять. А потом, когда никто не подслушивает (меня часто подслушивают, я знаю) – практикую, практикую и практикую. Первое, что я выучила: рунную вязь невозможности обнаружения магии. Руны слушаются меня, как когда-то Богдана, и эту их последовательность я помню наизусть. Это гарантия того, что никто не узнает о моей силе.

Правда, сегодня я не успеваю снова вернуться к магии: едва собираюсь начать, как ко мне в комнату врывается Марика. Лицо ее залито слезами, прическа растрепана, а на щеке – я отчетливо понимаю, что это – виднеется след от пощечины.

– Он меня отсылает! Из-за тебя! – с порога кричит мне в лицо бывшая подруга.

– Видимо, ты недостаточно хорошо его ублажала, – отвечаю я. Что бы я сейчас ни сказала, она все обернет против меня, поэтому не хочу и пытаться. Да и, если честно, не вижу в этом ни малейшего смысла. Марика перестала быть моей подругой гораздо раньше, чем пришла к Михаилу.

Она же, видимо, именно оправданий и ожидала, поэтому сейчас только открывает и закрывает рот.

– Если это все, то, пожалуйста, выйди, – произношу я.

– Ты… ты… Ты змея, Алина, вот ты кто! Ты самая настоящая змея!

– Хорошо, что ты это поняла сразу, – отвечаю я. – Только в отличие от тебя я