Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

на простых деревянных скамьях без спинок могло бы уместиться полторы сотни человек, тогда как в храм, расположенный неподалёку от замка Бэкхеймов, и два десятка вошли бы с трудом. Людей было много, женщин я увидела тоже, пожалуй, около десяти, большинство молодые, в сопровождении мужей, и две седовласые, сгорбленные гойды со скорбными лицами, одинаковые, как родные сёстры. Среди мужчин молодёжи почти не было. Несколько храмовников в белых одеждах стояли у стен, все как один вытянутые, собранные, словно ожидавшие нападения из-за угла военные.

Люди переговаривались между собой, кто-то приглушённо смеялся, кто-то молился в углах, закрыв лица руками для большего сосредоточения.

Что ж, орден герехтеров пользовался популярностью. Наверное, дело в доступности: в Гладене просто не было другого бесплатного досуга, посещать игорные дома и пабы — удовольствие не для всех. Я старалась не слишком-то оглядываться, не привлекать к себе излишнего внимания, хотя так и тянуло оборачиваться каждые несколько секунд. Умом я понимала, что лорд Авертер ещё никак не успел бы здесь появиться, да и не должен был — я не очень-то поверила обещанию поговорить с магистром Эйгоном, но не исключала, что злость на мой побег может придать ему решимости. Его возможное появление здесь и сейчас, его закономерная злость пугали, но в равной степени я не представляла, что буду делать, если лорд просто вернётся в замок Бэкхеймов без меня. Я не взяла с собой ничего, кроме заветных писем, сложенных в холщовый мешочек цилиндрической формы, который в свою очередь был спрятан во внутреннем кармане плаща — их нельзя было оставить без присмотра, но вот про деньги на обратную дорогу не подумала совершенно. В любом случае, я должна была попробовать добиться разговора с магистром Трикстером. О письмах, о прошлом лорда Викона, о его возможных врагах из этого прошлого, пожелавших поквитаться с ним в настоящем.

Только что мне это даст?

Допустим, я узнаю, что они были, эти самые враги. И что дальше? Агент Урбак не пожелает меня выслушать, он мне ни за что не поверит. Добыть доказательства я не смогу, не успею, да и из замка меня больше никто не выпустит. Бэкхеймы не будут напрягаться, ни один из них. Разве что магистр Эйгон возжелает справедливого отмщения за смерть старого друга… Но откуда мне знать, насколько важной была для него эта дружба? Последние пять лет глава ордена герехтеров не посещал лорда Викона, хотя, вероятно, мог. Внука его наказал…

Мои шансы чего-то узнать и добиться слишком близки к нулю.

Но всё же это лучше, чем просто сидеть без дела в замке Бэкхеймов, ожидая того, что всё разрешится само собой, выдавливая из себя улыбку в ответ на зубодробительные радужно-оптимистичные планы Лавтура на наше счастливое совместное будущее где-то на периферии его жизни с законной супругой, слушая бурчание лорда Ликора о росте цен на табак и ветчину…

Нет уж, риск был оправдан, каким бы ни было последующее наказание, оно не сделает хуже, чем есть. Даже если после храма я отправлюсь прямиком в Хорренхайскую темень — неделей раньше, неделей позже. Ничего это не изменит.

А ещё магистр ордена герехтеров был частью мира лорда Авертера, закрытого и непонятного мне мира, о котором я почти ничего не знала — но очень хотела узнать.

* * *

Магистр Эйгон появился из самой обычной двери в стене справа от белой кафедры. Без грома небесного, не в снопах чёрного пламени, не в белом сиянии. Правда, в первый момент он действительно показался мне сияющим — наверное, по контрасту с чёрными стенами храма. У него, как и у дежурного служки, одежда была белая, но без золота, очень простого покроя, просторная ниспадающая мантия, перевязанная широким белым же поясом. Пышные до плеч волосы, усы и короткая бородка, аккуратные полукружья бровей — седые, белоснежные с лёгким серебристым отливом. Ему можно было дать и шестьдесят, и семьдесят, и восемьдесят лет — последнее, с учётом давней дружбы с лордом Виконом было вероятнее, высокий рост и крепкое телосложение невольно заставляли почувствовать уважение к человеку, сохранившему такую стать и здравый ум в столь преклонном возрасте.

Его лицо было изборождено глубокими морщинами — не мелкой сеточкой неровностей и складок на оплывшей и обрюзгшей коже, нет. Морщины магистра Эйгона больше напоминали шрамы, словно когда его вырезали из камня, а потом нанесли финальные штрихи остро заточенным лезвием. Носогубные складки, глубокие полосы морщин на чётко очерченном выпуклом лбу. И ещё один рубец, пересекающий лицо наискосок от правого угла лба до середины левой щеки — действительно какой-то давний шрам, ставший органичной частью сурового и непоколебимого облика главы ордена герехтеров.

Никаких магических эффектов, как я уже говорила, не было, но с появлением магистра в той части храма, что предназначалась для проповедей и включала в себе кафедру и статую Творца, воцарилась тишина, такая моментальная, гулкая и топкая, словно я оглохла — или все прочие онемели. Я видела, как торопливо рассаживаются по скамейкам посетители, но не слышала ни шарканья ног, ни шелеста одежды, ни остаточных шепотков. Захотелось потереть уши, но я не решилась и тоже опустилась на ближайшую скамью. Сидящий рядом со мной мужчина лет сорока даже не обернулся на случайного соседа.

Голос магистра Эйгона был глубоким и звучным, и он резал тишину, как топлёное масло.

* * *

— Мы знаем, что созданы Изначальным из праха земли и небесной пыли, таким образом, сочетая в себе святое и греховное, земное и небесное. Человек был слеплен из теста, как бездушная и бессловесная глиняная плошка, но пошёл дождь и погас огонь, в котором творец мог бы закалить слабую плоть. С тех пор человек слаб перед пламенем и страшится его, но благословляет дождь…

Взгляд магистра был устремлён куда-то поверх голов своих слушателей, что не мешало ему удерживать внимание своей не обременённой печатью интеллекта аудитории. Его речь мне… понравилась, хотя изначально я и не собиралась вслушиваться в какие бы то ни было религиозные проповеди и абстрактные рассуждения. Очевидно, глава ордена прекрасно понимал, что заумных метафизических рассуждений эта публика не поймёт — и в то же время умудрился не опуститься до примитивного уровня. Какие-то байки и легенды, присказки и наглядные примеры перемежались с конкретными этическими наставлениями, впрочем, универсальными во все времена и для любых сословий.

Магистр Эйгон отнюдь не выглядел религиозным фанатиком, напротив, казался здравомыслящим человеком.

— Существование Изначального, вложенной в человека души, вершину созданного им мира, не подлежит сомнению, — ровно говорил магистр Эйгон, —