Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Аудиенция была окончена.

– Merci, Votre Majesté Impériale, – Воронцова присела в прощальном реверансе, чувствуя, как не желают гнуться её закоченевшие от шока суставы. – Au revoir.

Варя заставила себя выйти из комнаты. Лишь на лестнице она ощутила в конечностях дрожь облегчения.

Тот же агент в штатском проводил её обратно на первый этаж, где ждал Шаврин. Он бросил на её бескровное лицо оценивающий взгляд, но ни о чём не спросил. Лишь со всей деликатностью помог ей надеть пальто и открыл дверь.

Они вернулись в экипаж, и Варя отвернулась к холодному окошку. Иван Васильевич не нарушал её уединения, погрузившись в созерцание вечернего города за окном со своей стороны.

Мимо проносился Петербург, медленно погружаемый в ранние ноябрьские сумерки. Фонари зажигались один за другим. Их желтоватый свет растекался по первым грязным сугробам. Мелькали яркие витрины модных магазинов, снующие пролётки и автомобили, тёмные силуэты прохожих, торопящихся по своим делам в этот сырой, неприветливый вечер. Всё было как всегда. Жизнь города шла своим чередом, не ведая о маленькой драме, разыгравшейся в кабинете с тёмной мебелью и турецким ковром.

Но отчего-то Варя нисколько не чувствовала себя победительницей. Горькое послевкусие обжигало горло.

Она сделала это. Вырвала у судьбы шанс для Лизы. Переломила ход, казалось бы, неизбежной трагедии. Это был триумф. Почему же на сердце лежал столь тяжёлый камень?

«Я могла сделать что-то хорошее для него. И не сделала». – Эта мысль грызла её изнутри.

Варя представила себе выражение лица Якова, если бы он узнал, что она отказалась помочь ему наладить непростое существование. Поймёт ли он? Он ведь тоже хотел помочь Елизавете, поэтому должен понять.

«Мы ещё обо всём поговорим, – пыталась она утешить себя, глядя на мелькающие огни. – Я смогу объясниться. Он же добрый. Он всё поймёт».

А затем сквозь боль и сомнения пришло новое понимание. В железной беспощадной логике мира, в который она так дерзко ступила, не было места сантиментам. Здесь каждое действие имело цену. Каждая милость оборачивалась сделкой. Каждая победа оплачивалась личной жертвой. Варя купила спасение Лизы не деньгами, не услугами, но возможностью счастья для себя самой. Императрица, с её печальным, всё понимающим взглядом, преподала ей этот урок доходчиво и крайне жестоко.

«Впредь, – мысленно поклялась себе Воронцова, глядя в тёмное небо за окном, – никакой несдержанности и лишнего шума. Я стану тихой. Незаметной. Безупречной. Идеальной. Потому что цена ошибки теперь известна. И платить придётся не только мне».

Экипаж остановился у высоких ворот Смольного института. За решёткой, в глубине двора, светились жёлтыми, уютными квадратами окна спален и классов. За ними скрывалась обычная жизнь, кипящая своими мелкими заботами: уроками, сплетнями, дружбой и ссорами.

Шаврин вышел, чтобы помочь ей спуститься. Он что-то сказал на прощание. Нечто формальное о «благодарности за содействие», но Варя почти не расслышала. Её рассеянное внимание было приковано к этим знакомым огням.

Резкий ветер, пахнущий снегом, угольной пылью и речной водой с Невы, ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Снежинки цеплялись за ресницы и таяли на разгорячённых щеках.

Варя замерла, любуясь этим теплым светом. Казалось, стоит сделать шаг в ту сторону – и можно будет сбросить с плеч новую, невыносимо тяжёлую ношу. Вернуться к книгам, подругам, вышиванию и танцам. Забыть.

Она глубоко, с видимым усилием, выдохнула. Пар от дыхания заклубился в холодном воздухе. Затем Воронцова распрямила плечи и твёрдым шагом двинулась к освещённому подъезду. Не для забытья, но чтобы научиться жить с совершённым выбором в надежде на новый шанс всё изменить к лучшему.

Глава 23

Этим пасмурным субботним утром в кабинете рукоделия собралось сразу несколько классов. Янтарный свет ламп окутывал склонённые головы девочек, занятых вышивками и вязанием. София Заревич читала вслух стихи на французском, стараясь звучать как можно выразительнее и проникновеннее. Под переливы её речи мерно стучали спицы, скрипели нитки и шелестела ткань. Быстрова что-то нашёптывала Додо, но та лишь хмурилась. Эмилия, сидевшая рядом с Варей, сосредоточенно выводила на канве мелкие, изящные стежки.

Воронцова же словно не видела ни канвы перед собой, ни иглы в своих пальцах. Она механически втыкала иголку и протаскивала нитку, создавая на пяльцах узор из нежно-розовых фиалок, но её мысли витали далеко от этой комнаты.

Чувство, которое не давало ей покоя, было не похоже ни на что, испытанное прежде. Оно не походило на девичью влюблённость в Германа, такую сладкую, правильную и щекочущую нервы обещанием красивого будущего. Нет. Её терзала мучительная тоска по человеку, чей взгляд обжигал. Его свободу она обменяла на чужое счастье. Чувство вины грызло её изнутри, отравляя каждый вдох.

«Моя отчаянная ВарварНиколавна…»

Дверь в кабинет открылась без стука. В класс вошла Марья Андреевна Ирецкая, сосредоточенная и серьёзная, как всегда.

Всё рукоделие в комнате тотчас замерло. Десятки глаз устремились на неё.

– Воронцова, – взгляд классной дамы отыскал Варю на задних партах. – За мной, пожалуйста.

По спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на вызов за провинность или приглашение к телефону, если вдруг маменьке взбредало в голову позвонить невпопад. В тоне Ирецкой прозвучала важность, выходящая за рамки институтских порядков.

Варя молча отложила работу, чувствуя, как у неё холодеют кончики пальцев, и прошла между столами под любопытными взорами подруг к выходу.

Путь по длинному, тускло освещённому коридору показался бесконечным. Ирецкая шла впереди. Она не произносила ни слова, пока не отворила дверь в свою маленькую, аскетичную комнату и пропустила Варю внутрь.

– Прошу.

Помещение было погружено в полумрак, лишь на письменном столе у окна горела лампа. Её свет падал на стопки тетрадей, которые проверяла Марья Андреевна, и на единственный уже вскрытый конверт, что лежал поверх них.

Ирецкая закрыла дверь, повернулась к Варе и взяла со стола этот конверт.

– Это пришло на твоё имя, Варвара, – сказала она, и Варя невольно напряглась. В последний раз подобный тон и обращение она слышала от Марьи Андреевны ещё в младших классах. – По правилам института, я, как классная дама, обязана читать всю корреспонденцию воспитанниц, а письма, которые не относятся к семейным перепискам, передавать начальству и вашим родным. Это послание, несомненно, относится именно к таким. Однако…

Она протянула конверт. Её рука не дрогнула, но в глазах, пристально смотрящих на Варю, сквозило нечто особенное. Воронцова было приняла это за гордость, но уж слишком сочувствующе Ирецкая свела вместе