Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

субботнего утра разбилась вдребезги о яростный ритм этой безумной скачки. Твёрдые полозья саней визжали на поворотах, обдавая прохожих брызгами серой ноябрьской грязи. Мелькали, как в калейдоскопе, стены домов, заиндевевшие витрины, испуганные лица пешеходов. Ветер свистел в ушах, забирался за воротник и выжигал слёзы.

Но Варя не чувствовала холода. Вся она была одно сплошное напряжённое ожидание. Воронцова впивалась пальцами в тонкую кожу сиденья. Её тело непроизвольно наклонялось вперёд, будто могло подтолкнуть лошадь.

Ирецкая сидела, выпрямившись, как всегда. С такой невозмутимостью, что Варя позавидовала ей и внезапно… очень остро полюбила эту суровую женщину. Она мгновенно поняла, почему именно её собранная наставница была доверенным лицом самой Императрицы в Смольном.

Варя подобным хладнокровием похвастаться не могла. У неё в душе бушевал хаос.

«Что я скажу? Боже, что я ему скажу?»

Слова кружились, сталкивались, рассыпались. «Я выбрала помочь Лизе. Прости». Нет, это звучало как обвинение ему. «Я хотела помочь и тебе, но не смогла». Слабо и лживо. «Я люблю тебя». Пусто и бессмысленно перед лицом его отъезда.

«Может, просто увидеть? Просто встретиться глазами? Чтобы он знал, что я пришла. Что я пыталась».

Но тут же возникал другой, чудовищный сценарий. А если он отвернётся? Если в его взгляде она прочтёт холодное презрение? Эта мысль была невыносима.

«Он уезжает. В Вену. Потом в Цюрих. И ещё дальше. В другую жизнь. Туда, где нет ни Смольного, ни этих грязных улиц, ни меня. Он начнёт всё с чистого листа».

Жгучая, ревнивая боль скрутила её нутро. Варя вдруг представила его в европейском кафе, улыбающегося какой-нибудь прелестной незнакомке. Свободного. И поняла, что хочет для него этого счастья всем сердцем и одновременно готова возненавидеть самую его возможность.

Извозчик лихим вихрем вылетел на Садовую, обгоняя трамвай. Где-то вдалеке, сквозь городской гул, послышался протяжный, тоскливый звук – гудок паровоза. Не с Николаевского ли? Сердце Вари замерло, превратившись в ледяной комок.

– Быстрее! – сипло вырвалось у неё, хотя она знала, что лошадь и так выбивается из сил.

– Всё, барышня, быстрее уж некуда! – рявкнул кучер, с трудом сдерживая разгорячённую клячу на повороте к Знаменской площади.

И вот он, вокзал. Огромное, мрачное здание из тёмного кирпича, увенчанное острым шпилем, будто гигантская фабрика, пожирающая и изрыгающая людей. К его подъезду, оглашая воздух грохотом колёс и ржанием, подкатывали десятки экипажей. Толпа кипела у входов. Сновали офицеры, купцы, дамы в дорожных шубках, носильщики с горами чемоданов.

Сани резко остановились, едва не врезавшись в автомобиль. Варя выпрыгнула, не дожидаясь помощи, и бросилась бежать. Даже не оглянулась на окрик Ирецкой:

– Варвара! Стой! Вместе пойдём!

Но она уже не слышала. Ноги внесли её в гигантские распахнутые двери вокзала, за которыми решалась судьба. Варя влетела в шумный, душный ад главного зала, где гул голосов, крики газетчиков, свистки и лязг железа сливались в один оглушительный рёв. Воздух здесь казался терпким от запаха угольной пыли, пота, дешёвых духов и печёных блинов из киоска.

Полдень. Поезд на Вену. Перрон номер… какой?

Она металась взглядом по огромным чёрным табло с мелом, разбирая названия: «Москва», «Варшава», «Берлин»… И вот он: «ВЕНА. Поезд № 5. Отправление 12:00. Перрон 3».

Воронцова рванула в сторону арочного прохода, ведущего к поездам, расталкивая локтями толпу. За спиной, где-то очень далеко, она услышала окрик Ирецкой, звавшей её по имени. Но остановиться значило проиграть окончательно.

Сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В ушах звенело. Варя выбежала на перрон номер три.

И застыла.

Величественный, тёмно-синий состав с золотой надписью «VARSOVIA – WIEN» стоял, пыхтя и выпуская клубы белого пара, который смешивался с морозным воздухом. Последние пассажиры поднимались в вагоны. Кондукторы в форменных фуражках уже занимали свои места на подножках. Где-то в голове состава раздался резкий, предупредительный свисток.

Она опоздала.

Мысль хлестнула, оставив после себя звонкую пустоту. Ноги стали ватными, дыхание перехватило. Глазами, застилаемыми предательскими слезами, она безумно металась по перрону, но людей было слишком много, чтобы отыскать в толпе одного человека.

Паровоз впереди дёрнулся, с лязгом натянув сцепления. Состав содрогнулся всем своим стальным телом и начал медленно набирать ход. Из труб вырвался мощный, победный клуб пара. Отплывал первый вагон, за ним второй…

Нет. Не может быть. Не после этой бешеной скачки и её унизительной мольбы на коленях. Не после того, как она всё поняла.

Тело среагировало раньше сознания. Варя рванула вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь и не замечая окриков. Она мчалась вдоль потёртых бортов, вглядываясь в мелькающие замутнённые стёкла, за которыми угадывались чужие силуэты.

Раздался последний, протяжный, разрывающий душу гудок. Двери вагонов с тяжёлым металлическим лязгом начали захлопываться. Варя бежала, почти поравнявшись с хвостом состава, когда её взгляд упал на проплывающий мимо последний вагон.

Там, на открытой подножке, держась за холодный поручень, стоял он.

Яков.

Он смотрел не на перрон, а куда-то вдаль, поверх крыш вокзала, в свинцовое небо Петербурга. Его лицо в профиль было строгим, совершенно хмурым и чужим. Одетый в приличное пальто и шляпу, Яков напоминал скорее молодого аристократа, нежели того прежнего негодяя, с которым её однажды свела судьба.

Она хотела закричать, позвать его по имени, но язык, словно в страшном сне, присох к нёбу.

И тут, будто почувствовав её отчаянный, горящий взгляд, он медленно повернул голову.

Время остановилось.

Сначала в его тёмных глазах мелькнуло лишь недоумение, словно мозг наотрез отказывался верить увиденному. Потом взгляд заметался, выражая глубокое потрясение. Брови взлетели вверх, губы разомкнулись. Он замер, не в силах пошевелиться.

А потом… потом всё его лицо преобразилось. Напряжение спало, маска афериста и скитальца растаяла без следа. Он улыбнулся ей. В этой улыбке не было ни капли радости, лишь беззащитная боль, куда более мучительная, чем те слёзы, что неукротимо бежали по её щекам в эту минуту. И бесконечная, такая явная нежность, от которой у Вари перехватило дыхание. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз. И понимал это.

Они не кричали. Какие слова могли перекрыть лязг колёс, шипение пара и рёв уходящего вдаль «Варшавского экспресса»? Их разделяло уже метров десять, и расстояние быстро росло.

Яков не помахал ей.

Медленно и театрально он снял с головы свою модную фетровую шляпу и прижал её к груди, прямо над сердцем. Пальцы впились в мягкий войлок. В этом молчаливом движении было всё: признание, прощание, благодарность и прощение. А ещё одно маленькое и непреодолимое «навсегда».

Ветер, поднятый движением поезда, яростно трепал его тёмные, непокорные кудри и полы пальто. Он стоял,