Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

– Думаю, тебе следует увидеть это немедленно, – тихо добавила Марья Андреевна. – И никому не говори о том, что я позволила тебе его прочесть.

Сердце Вари упало.

Она дрожащей рукой взяла письмо. Почерк на листе внутри конверта был мужским, твёрдым и слегка неаккуратным.

«Многоуважаемая Варвара Николаевна,

пишу Вам с чувством глубочайшей, невыразимой словами благодарности. Ваше ходатайство возымело действие, о котором я не смел и мечтать. Вы дали нам не просто шанс, но подарили надежду, которой в моей душе почти не оставалось…»

Это был Эскис. Строгий, сдержанный Алексей Константинович подробно писал о Лизоньке, о клинике, о скорой скромной свадьбе, на которой они оба умоляют Варю присутствовать. Слова были скупы, но за каждой строчкой читалось такое облегчение, что у Вари на глаза навернулись слёзы искренней радости. Ей удалось помочь.

И тогда её взгляд дошёл до абзаца в конце письма.

«…и чтобы Вы не волновались за ход дел, спешу сообщить, что все приготовления к отъезду идут по составленному плану, пусть и в некоторой спешке. Ваш знакомый, господин Апраксин, любезно проявил неожиданную и бесценную инициативу. Он вызвался быть нашим авангардом. Яков Петрович отбывает сегодня полуденным международным поездом № 5 “Варшавский экспресс” до Вены, а оттуда доберётся до Цюриха, чтобы отвезти документы моему доверенному лицу в Швейцарии и подготовить достойную встречу для Елизаветы. Мы в неоплатном долгу и перед ним, и, разумеется, перед Вами…»

Мир вокруг Вари поплыл. Звуки исчезли. Остались только эти слова, пылающие у неё перед глазами: «…сегодня… полуденным поездом».

Она инстинктивно взглянула на стенные часы с маятником. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Поезд на Вену с Николаевского вокзала отходил ровно в полдень. Через полтора часа.

Горло сдавило от нарастающей паники. Он уезжает. Сейчас. Навсегда. И даже не скажет ей «прощай».

– Mon Dieu! Нет, – сорвался с её губ хриплый шёпот.

Письмо выпало из ослабевших пальцев и запорхало к полу. Варя пошатнулась. Ирецкая подхватила её под руку.

– Варвара, тебе дурно? – в голосе классной дамы зазвучала тревога. – Ты что, не рада, что у Елизаветы твоими стараниями теперь будет всё хорошо…

Но Варя её не услышала. Всё её существо, вся воля, всё отчаяние сконцентрировались в одной жгучей потребности. Она рванулась вперёд и схватила Ирецкую за локоть, вцепившись так, что едва не порвала ткань её платья.

– Марья Андреевна! – голос Воронцовой сорвался на полный боли стон. – Умоляю вас! Ради всего святого! Поезжайте со мной! Сейчас! На Николаевский вокзал!

– Варвара, опомнись! Что ты… – Ирецкая попыталась освободить руку, но Воронцова держала крепче тисков.

– Я должна его увидеть! Я должна с ним поговорить! Хотя бы… хотя бы взглянуть! – Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули по щекам. Она не думала о достоинстве, правилах или последствиях. Только о том, что последний шанс уходит вместе со стрелкой часов. – Это вопрос… это вопрос жизни! Моей жизни! Пожалуйста! Я клянусь, я вас больше никогда ни о чём не попрошу!

Её ноги подкосились. Не отдавая себе отчёта, Варя рухнула перед Ирецкой на колени – в жесте, о котором не помыслила даже перед Императрицей. Она прижалась лбом к прохладной, скользкой ткани её платья.

– Что за недостойное поведение, Воронцова! – растерянно воскликнула Марья Андреевна, силясь отцепить девушку от себя. – Встаньте же! Право же, я пожалела, что…

– Я всё сделаю… что угодно… буду самой примерной… только помогите мне сейчас! Умоляю вас!

С минуту тягостную тишину нарушали лишь сдавленные рыдания Вари. Марья Андреевна застыла, глядя на эту сцену, которую, казалось, не могла вообразить даже в кошмарном сне. На её лице боролись строгость, шок, растерянность и то самое редкое сочувствие, что она позволяла себе показывать. Капризы в своих воспитанницах Ирецкая научилась распознавать с первых секунд, но это был вовсе не каприз.

Затем её взгляд упал на злосчастное письмо, что надломило душевный покой Воронцовой. Листок сиротливо валялся возле стола.

Марья Андреевна глубоко вздохнула. Её рука легла на вздрагивающую макушку Вари.

– Встань, – велела она. – Встань немедленно.

Варя подняла заплаканное лицо.

– Одевайся. Теплее. У нас, – она взглянула на настенные часы, – катастрофически мало времени. И да поможет нам Господь, потому что за этот побег нам обеим достанется. Это – исключение, Варвара. Единственное. И последнее. Понятно? И потом ты обязательно расскажешь мне всё, о чём я спрошу, без утайки.

Варя могла только кивать, давясь слезами облегчения. Она вскочила на ноги. Теперь нужно было успеть.

Ирецкая действовала с пугающей собранностью. Не теряя ни секунды на упрёки или вопросы, она вышла в коридор и властным шёпотом отдала паре дежурных воспитанниц старших классов распоряжение: сказать, что Воронцовой внезапно стало дурно от мигрени, и она отведена в лазарет, а сама Марья Андреевна сопровождает её.

– Но, madame, доктор… – начала было одна из девочек.

– Я сама решу, нужен ли доктор, – отрезала Ирецкая, и в её голосе зазвучала та твёрдость, перед которой смолкали даже наиболее дерзкие. – Выполняйте.

Через пять минут, накинув поверх форменных платьев самые тёплые пальто и капоры, они уже выходили на боковое крыльцо, что смотрело в глухой служебный дворик.

Колючий воздух встретил их безжалостным петербургским предзимьем.

Ирецкая не стала заказывать институтский экипаж, чтобы избежать долгих объяснений. Она прошествовала к воротам и махнула рукой мальчишке-разносчику, сновавшему возле них.

– Мальчик! Рубль тебе и ещё два тому извозчику, что будет здесь через минуту! Скажи – барышням на Николаевский вокзал, гнать во весь опор! Живо!

Мальчишка, глаза у которого стали круглыми от такой суммы, сорвался с места как ошпаренный, едва не растеряв свои газеты.

Ирецкая нервно похлопывала ладонью по сумочке. Её взгляд был прикован к стрелке крошечных карманных часов. Дрожащая Варя стояла рядом, сжимая и разжимая онемевшие пальцы в перчатках. Каждая секунда отдавалась болью в её висках. Полдень. Полдень. Он уже, наверное, на вокзале. А может, уже в вагоне.

«Господи, дай успеть…»

Низенькие, потрёпанные сани, запряжённые жилистой, неказистой лошадкой, подкатили, подгоняемые мальчишкой. Кучер, мужик в засаленном полушубке, уже знал о щедром пассажире и сидел на облучке во всей готовности.

– Садитесь, барышни, мигом домчим! – гаркнул он.

Ирецкая, не глядя, сунула ему в руку обещанные два рубля, целое состояние для извозчика, а рубль всучила подпрыгивающему от нетерпения мальчонке.

– Ещё столько же получишь, если успеешь к полудню, – бросила она, вталкивая Варю в холодные, пропахшие овчиной и махоркой сани. – И гони как на пожар!

Этого было достаточно. Кучер гикнул, вожжи со свистом рассекли воздух, и лошадь рванула с места так, что Варю откинуло на спинку сиденья.

Петербург понёсся мимо них с головокружительной скоростью. Уютная, сонная атмосфера