Марипоса - Лекси Аксельсон

Её простое черное одеяло подтянуто к самому подбородку. Она спит так красиво. Я хочу разбудить её своим членом, но сдерживаюсь.

Понравилось бы ей это?

Пока что она так точно совпадает с моими темными желаниями, что границы между нами будто стираются, и мне кажется, мы связаны чем-то свыше. Она принимает во мне всё — даже те части, которые мне говорили считать ничтожными. Я и себя считал ничтожным. Я уверен в себе на работе и во всём остальном, что меня определяет, но стоит зайти речи о близости — я сразу закрываюсь. А рядом с ней возникает ощущение, что, возможно, я способен снова привязаться к другой душе.

Вайолет начинает всхлипывать во сне.

— Папа, помоги мне!.. Папа, прости!.. Не надо было прыгать за мной!.. Прости!

Брови сходятся, и желание разбудить её крепнет с каждым словом. Я, черт возьми, не могу на это смотреть — слишком больно видеть, как она страдает. Я иду к ней, готовый сорвать одеяло и заключить её в объятия, но, подойдя к кровати, останавливаюсь.

В кармане вибрирует телефон. Я отключаю звук, прежде чем она заметит, что я снова пробрался в её комнату.

Очередное совещание.

Она ворочается, переворачиваясь на бок, пока не оказывается лицом к зашторенному окну.

Я быстро и бесшумно выхожу из комнаты. Закрыв за собой дверь, подношу телефон к уху.

38. ВАЙОЛЕТ

Дорогой Грэм,

На днях я зашла к твоей тёте и представилась. Я так сильно по тебе скучаю, что решила провести твой день рождения рядом с тобой хотя бы так. Ты говорил, что лучший флан в жизни пробовал у меня, поэтому я испекла его и аккуратно упаковала. Я ужасно нервничала. Испортила его три раза, прежде чем решила отнести в таком виде и просто поверить в себя. Она была удивлена, увидев меня у своего порога без приглашения, но в хорошем смысле. Сказала, что племянник не перестает писать обо мне в письмах, которые отправляет ей. Я рассмеялась. Не переживай, она говорила о тебе только хорошее. Рассказала, что ты рос в Техасе, на ранчо больше тысячи акров, пока был жив твой отец. Что ты обожал лошадей и помогал отцу ухаживать за хозяйством с тех пор, как научился ходить. Потом она достала фотоальбом и показывала мне снимки тебя и твоих братьев и сестер — с самого рождения и до взрослой жизни. Пока мы ели флан, я рассказывала ей о нашем с тобой знакомстве. О том, что я работала официанткой в закусочной, куда ты вошел однажды вечером и сразу же привлек моё внимание. Как мы с тобой проговорили несколько часов, смеялись и узнавали друг друга, и что в итоге всё затянулось далеко за время ужина, и мы закончили танцами до утра. Слава богу, в ту смену работал Джерри и позволил мне закрыться. Каждый раз, когда в закусочной играет «We Belong Together», я бросаю всё, что делаю, и улыбаюсь. Я ушла от неё около полудня и дома расплакалась, потому что не могла перестать думать о том, как мне хотелось, чтобы ты был здесь и праздновал свой день рождения вместе с нами. Но первое, что я заметила, подъехав к её дому, — желтые ленты, завязанные бантами на крыльце и домах по соседству. Они были повсюду. Перед уходом я спросила о них. Она сказала, что желтая лента — символ поддержки военнослужащих за границей. Так что теперь я каждый день вешаю желтые ленты на окна. Одну даже приклеила к стеклу. Мне всё равно, что семья и друзья не хотят, чтобы мы были вместе. Я люблю тебя и буду ждать столько, сколько потребуется.

С любовью,

Грейс

Итак я пошла против воли бабушки и прочитала еще одно письмо без неё. Ждать Грэма — «зеленого берета», которого она любила, — должно было быть невыносимо. Мне непонятно, почему она выбрала дедушку вместо него. Бабушка явно любила Грэма очень сильно. Она писала ему письма каждый день, месяцами.

Прочитав письмо, я написала бабушке — узнать, как она. Дедушка говорит, что состояние у неё всё то же: плохих дней больше, чем хороших, но иногда она спрашивает обо мне. Он говорит ей, что я занята в Северной Каролине, чтобы не расстраивать её моим участием в миссии.

После операции мы с Букером стали проводить больше времени вместе. В отсутствие Касл я стараюсь не сидеть без дела. Тревога и бездействие никому не идут на пользу — уж точно не мне. Мне не терпится снова вернуться в бой. Делать, по сути, нечего — только готовиться к заданию, пока мы ждем следующих приказов. Кейда я не видела уже почти две недели — с того вечера в его кабинете. Он с головой ушел в бесконечные совещания и бумажную волокиту со спецоператорами и генералами.

Мы на одной базе, а я скучаю по нему. Но я понимаю, почему он держится на расстоянии — намеренно или нет. Он дает мне пространство, чтобы я прожила своё первое столкновение с войной, а не закопала всё внутри.

Я хочу узнать, как Анна, но жду разрешения от командования, прежде чем писать или звонить в госпиталь. Последнее, что я слышала, — она в Германии, перенесла несколько операций, состояние критическое. Потеря ног — не единственная её травма. Несправедливо, что это случилось с ней, но я не могу отогнать навязчивую мысль: это могла быть я. Если бы Кейд не вмешался, я могла бы быть среди погибших или получить травму, как Анна.

Стоя снаружи здания, где меня разместили, я читаю триллер на телефоне. Букер написал, что идет покурить, и предложил выйти к его корпусу. Сердце дернулось — я надеялась увидеть имя Кейда. Чем дольше он избегает меня, тем чаще я задаюсь вопросом, не пытается ли он своим молчанием дать понять, что между нами всё кончено.

— Почему ты так много читаешь? — нарушает тишину Букер.

— Э… иногда проще потеряться в книге, чем в реальности, — пожимаю плечами, листая экран большим пальцем.

— С каждым днем всем всё отчаяннее хочется найти того, кто стоит за этим бессмысленным адом. — Букер вздыхает, стряхивая пепел с сигареты; искры падают на землю.

— Знаю. Мастер-сержант почти не появляется.

Он напрягается.

— Что? — я зеваю, глядя на часы. Почти полночь, и мне до смерти хочется вернуться в постель. Нас могут вызвать в любой момент, а