Научи меня плохому - Анель Ромазова

— Валь, это ж в вип-палату, пропусти без оформления, — откуда-то из-за угла выныривает схожая женщина, сгрузив обе руки в карманы голубого халата.

— Он в себя пришёл? Сказали, что без сознания и нужна срочная операция, — что б я понимала помутнёнными извилинами.

У меня собственное имя спроси, я его с наскока не произнесу.

— Да, проходи ты. Проход не загораживай. С ним доктор, он всё и расскажет, что ко мне-то докопались, — недовольно бурчит, чепчик, подперев висок, словно мигренью мается.

— С папой всё хорошо будет, маленькая, — тихо Макар говорит. Слышу я и только, а ещё мою макушку частыми поцелуями обхаживает.

Сердце скукоживается и плачет навзрыд, как представлю, что войду в палату, а там…

— А вдруг не будет, — хлюпаю носом, запрещая своим слезам литься.

Я не сильная, но приказываю себе таковой стать, чтобы выдержать.

— Будет, будет. Я тебе обещаю, когда так любят, с людьми ничего плохого не случается, — заверяет убеждённо и часть груза отваливается.

Та, где я не уверена, что справлюсь с потрясением.

— Девушка пусть проходит, а вам, молодой человек, нельзя, — крякает компаньонка чепчика, останавливая нас посреди унылого коридора.

Макар сдаёт назад, не вступая в спор, который неуместно впишется в стерильный покой.

Мы с ней путляем, как зайцы в непогоду, между ширм, остеклённых реанимационных палат.

— А почему папу в вип положили? — осеняет меня внезапно.

— Свободных коек не было, — сухо меня осаживает, чуть ли не скрипя, тяжко вздохнув.

Удручает совершенно наплевательское отношение и возникает тяготящее душу чувство, что должного ухода и обследования папа не получит. Обо всём нужно постепенно беспокоиться. Я и сама сиделкой устроюсь. Да хоть санитаркой, всё это не имеет значимости. С перевязками справлюсь. Уколы научусь ставить. Всё что угодно осилю, лишь бы обошлось.

На пятом витке самоистязаний медсестра останавливается, пропуская меня в холл с кожаными диванами и креслами. Можно было бы назвать комнату уютной, не будь в ней стойкого и приторного запаха медикаментов и дезинфицирующих средств.

Меня, на тревожно всхлипывающих нервах, и без того подташнивает. Вот-вот попрощаюсь с содержимым желудка, но и его и безумную пляску сердечного ритма проталкиваю, сглотнув с трудом. Оно там же в горле застряло и колотится до темноты в глазах.

Шоковый шок накрывает увиденным. Ненависть хватает за грудки и вытряхивает из меня здравомыслие. Я бы взбешённой кошкой кинулась и разодрала оборзевшее лицо Орловского.

Папы в палате нет. И слава богу. Есть он. Лекс в образе викария и какой-то темно-серой накидке, лежит на кровати с книжкой в руках.

— Орловский у тебя совсем голову снесло, — нападаю едва ли не с криком на наглеца, озарённого и просветлённого унылой улыбкой.

— Привет. Пришла всё-таки. Я тебя ждал, — грустно, как будто я его пожалеть должна и по головке погладить.

Умилиться подкату, от которого у меня волосы шевелятся.

— Уму непостижимо, какой ты идиот. Чего ты этим добивался? — риторически спрашиваю, никак не придя в себя.

— Ничего. Просто поговорить хотел, по-другому бы не пришла. Мне позвоночник сломали, сам я уже ходить не смогу. Сейчас как-то паршиво прозвучит, но платная медицина бессильна. Я теперь инвалид прикинь, столько всего навалилось, что сделал, а ещё больше того, что уже не сделаю, — не давит на жалость просто объясняясь и просто на меня таращась.

Мягко говоря, тошнит меня в разы сильнее.

— Орловский, не ври. Не дай бог, на себя накаркаешь. В твоём идиотизме я не сомневаюсь, но не настолько же, — топчусь у двери, так и не определившись вхожу я или лечу пулей вон.

— Вась, да я бы рад шутить, но ни в чём тебя не обвиняю, конечно, сам отчасти напросился. Я на Резника писать заяву не стану. Это он, да, постарался, — кивает заторможенно, подтверждая свои слова и мои новообразованные страхи, — Пересмотрел я свои понятия, думаю, вдруг зачтётся. Типа я жертва и, ладно, мои загоны не вникай, но я парализован ниже пояса. Надеюсь на всё, на что можно надеяться. Пусть и бредом покажется, — он говорит, а я как обездвиженная игрушка, вожу глазами по постели и кровати этой для лежачих тяжелобольных.

Он врёт. Врёт. Врёт. За ним такое водится. Верю или не верю. В таком хаосе вовсе соображать перестаю. Мне выключает сознание, но я не падаю. Моргаю бесполезно, не представляя, как мне теперь быть.

= 47 =

— Всё с тобой ясно, сладкая ириска-карамелька, — Лекс комкает простыню, натягивая кожу на костяшках до белых пятен. В голосе мука и страдания. На лице грим, скорби и покаяния, — Ты мне не веришь.

Больным неприятием ударяет его обращение. Сладкой меня Резник называл и как будто закрепил за собой прозвище на одной полке с Ромашкой. Интонации его жадные и покрытые страстью, начинают, как через громкоговоритель звучать, если бы только в голове. Они по всему телу отзываются, разнося запретные вибрации. Я упустила из виду, что руки, обнимающие тебя и дарящие неземное блаженство, могут быть жестокими.

У Орловского мозги набекрень, и это неизменный факт, но лгать о собственной дееспособности, ради полового акта, для меня совсем из ряда вон выходящее.

Лицо у Лекса отёкшее, со следами побоев и ссадины по краю скулы. Так что кулаками Макар поработал нехило, после злосчастных сообщений с шантажом и чудовищным предложением от Алекса, приехать в секс-мотель, заслужить милость и его расположение, исполняя, как выяснилось, дебютную программу и отдавшись грязно, чтобы Жулик забрал фейковое заявление. Звенияйцев забрал, а зачинщика Орловского закатали в асфальт, голыми руками уложив на больничную койку.

Боже, я и со статусом потерянной девственности ещё не смирилась. Не разумею, как получилось таковой остаться, ведь совершенно точно помню, что член Лекса проник в меня. Дальше меня скрутило болевым шоком. Я билась под ним, но не кричала, потом ненадолго отключилась.

Вот и гадаю этот ребус не тявкая и не мяукая.

Дать Лексу по морде, здесь я согласна и активно поддерживаю. У само́й давно руки чешутся, но нет во мне столько кровожадности, чтобы с лёгкостью спустить Резнику переломанный позвоночник. Он не знает всего и молюсь, чтобы никогда не узнал. Вырвалось из него что-то такое ревнивое и мало ли… вдруг он Лекса убьёт.

Жалость оказывается худшим советчиком. Я себя извожу чувством вины, что не держала язык за зубами и не разглядела обратную сторону медали во взрывном характере Макара.

Прощения не ищу. Если Орловский говорит правду, мне придётся за ним ухаживать, чтобы совесть не сгрызла, но точить будет до самой