Научи меня плохому - Анель Ромазова

содержательно порочных аналогий. Она же, мать твою, слизывает с мякоти сливки, выставив розовый язычок. Причем основательно очищает белые хлопья и, только после, целиком принимает ягоду в рот.

Сука, я не я, представляя на месте клубники член. Озноб по хребту ползет ощутимый. Яйца сводит в той же степени, как и челюсть. Планка падает.

Провернуть такое у меня перед носом… Казалось бы… мало что может спровоцировать и провоцирует мощно.

— Не рано для десерта, — вставляю нечто назидательное.

— Я просто жду, когда ты сядешь, — двигается, предоставляя мне местечко рядом с собой.

В молчании поглощаем безвкусную пищу, потому что я в муках корчусь, зависая сугубо на глотательном рефлексе Ромашки. Она, наевшись, отставляет тарелку. Швыряю вилку на стол.

Проскальзываю поперёк Живота Василисы ладонью и не напрягаясь, затягиваю её взъерошенную порывом, себе на колени верхом. Размещаюсь, полулежа на подушки.

— Макар… а-а-ах, — выплёскивает сипло и не возражает.

Но не практикую медлительность. Развожу половинки халата и спускаю с плеч. Под ним лифчик. Цепляю перемычку и сдёргиваю под грудь.

В мускулах сокращаюсь, узрев обнажёнку. Осматриваю Ромашку всю с придирчивой жадностью. Родинки. Сияние нежной кожи. Ключицы выделенные.

— Мне распустить волосы… Ты на них как-то странно и долго смотришь? — перекинув косу на плечо, Вася теребит кончик.

На них особо задерживаюсь, поэтому не остаётся без внимания.

Учитывая её скромную натуру, вовсе не зажимается, всего-то опухшую губку подхватывает зубами и дыхание задерживает. Черчу по выпирающей ключице полоску пальцем, проходя путь сквозь тернии к звёздам. Их немерено ловлю на сетчатку, ослеплённый, как она на мне восседает.

Делает глубокий вдох. Цепочка с кулоном подкидывается в ложбинке. Цвет камня с цветом глаз сочетается.

Выше всех похвал, что надела.

Малиновые ореолы пестрят непокорно, подпрыгнув совсем рядом с моей жадной харей. Расплющиваю соски подушечками больших пальцев, истязая себя долгоиграющим наблюдением.

— Оставь так, мешать будут, — хрипнув, проглатываю бредятину, что не хочу никаких ассоциаций с Неземной.

В какой-то мере опасаюсь, что рубанёт подмена и Ромашка с Ариэль схлестнутся в одной плоскости.

Отсекаю подобное.

— Тебе понравится мне сосать, Вася-Василиса. Ромашка моя нежная, понравится так же, как мне твою киску облизывать, — сомнительная завлекуха. Она же не догадывается, как вкусно течёт и плавится мне на язык.

— Не уверена… я никогда и только твой трогала, — через силу из себя выжимает.

— В рот брать тоже, будешь только мой и трахать тебя только я буду, — угрожаю, погребённый чувством зарвавшегося собственника.

— Офигеть, ты монополист, — возмущается не предложением, а объёмным захватом с моей стороны её, уже не личных, территорий.

Мы — детдомовские своим не делимся. Прячем и до последней капли крови дерёмся. Вот так.

— К сведенью взяла. Повторять не буду, — твёрдо выколачиваю, чтобы в дальнейшем лазейки не искала.

Васины ладошки, упёртые мне в грудь, на резинку спортивных штанов перемещаю. Управляю ей, сдвигая трусы и выгружая стоячий член на свободу.

У нее глаза округляются. Рот на полном вдохе в беззвучном «О» завис. Пользуюсь паузой, вынуждая за железный ствол ухватиться.

Чисто импровизация следует, когда из вазочки с клубнично-сливочной сладостью на пальцы подцепляю взбитую массу. На эрегированную головку накладываю толстым слоем и не размазываю.

— Оближи, — очумев от похоти, в адском изнеможении командую.

Надо помягче. Надо бы нежнее, но я ей, блять, повелеваю.

— Макар, ты …не …так… не сразу, — запыхавшись, чадит глухо и трескается в голосе.

— Соси, сладкая моя, как до этого клубнику сосала. Ничего сложного, — уговариваю толком не дыша.

Грудь с ласковым зверством сжимаю. Соски тереблю, перекатывая на пальцах. Трусики между раздвинутых ножек Ромашки сыреют, но не лезу туда. Сведя взгляд на промежность, просто смотрю, как пропитывается плотная ткань ароматным секретом. Носом втягиваю, каменея в ладонях Ромашки и пылая, зажжённым фитилём. Взрыв подбирается к засаженному неукротимым возбуждением организму. Кипятком обливает всю, мать его, кожу.

Маленькая, шатаясь в сомнениях, всё же, сдвигается по мне. Как перед нырянием в прорубь вздрагивает, едва ли не крестится, склоняясь к дубовому стояку.

Осторожничает, собирая губами сливки. Задевает головку краешком языка, и тут уже дёргаюсь я навстречу и ближе.

Её телефон на стойке секунда в секунду рингтоном заходится. Мы как с поличным пойманные застываем, пока он надрывается.

Завершает орать. Я выдыхаю. Вася крутится, решившись обернуться.

И тут самым подлейшим образом включается голосовая почта.

«Здравствуйте, Василиса. Вас беспокоит медсестра из нейрохирургии. К нам без сознания поступил ваш отец. Паспорт при нём был, но вы не могли бы привезти все документы и подписать согласие на срочную операцию».

— Господи, папа!!! — в таком буйном страхе вскидывается.

— Иди одевайся. Я машину из гаража выгоню, — беру в скором темпе всю организованность на себя.

= 46 =

Больницы все ненавидят. Тем более, когда в лечебное учреждение попадает кто-то очень дорогой и близкий. У меня стеклянный взгляд. Я не в своём уме и буквально в беспамятстве бегу очертя голову мимо мигающих вывесок по бесконечным коридорам и лестницам.

Бегу — это слишком громко сказано. Спешно переставляю ноги вслед за Макаром через дежурную часть и множество всяких ярко освещённых помещений, не разбирая ни дороги и по большей части, без опасений растерять внутренние органы, напоминающие хлипкий холодец.

Вероятно, папу доставили по скорой. Нейрохирургия — это страшно. Травмы головного или спинного мозга. И думать мне страшно, что эти травмы могут быть несовместимы с жизнью.

Но я в это не верю. Потому что мой сильный и большой папа он не может. Он выкарабкается и отделается царапинами, и мы вскоре не вспомним, как ужас сокрушает мои суставы, будто они из хрупкого стекла.

Перед сестринским постом у меня теряется голос, и наваливается немота. Обширная анемия раскатывается по всем кровеносным сосудам, что едва в обморок не сваливаюсь, но Резник подставляет надёжное плечо, обнимая меня и притискивая к себе.

— Вы на часы смотрели? Для посещений уже поздно и вас, вообще, кто пустил? — у суровой медсестры в скошенном чепчике никакого сострадания.

Она повидала всякое и задолбавшаяся внешне. Стучит по клавишам и головы не поднимает от монитора в надежде, что мы рассосёмся сами по себе, как воздух, которого я никак не в состоянии нахвататься и произнести хоть одно слово.

— К вам мужчина поступил. Ирискин… ммм… Вась, как отца зовут? — Макар вступается за меня и у меня же спрашивает.

Мы ринулись сразу в больницу. Главная городская и нам с посёлка до неё ближе добираться, чем Иринке. Я ей написала, чтобы привезла папины выписки и страховые документы.

— Анатолий Семёнович, — называю год его рождения,