Научи меня плохому - Анель Ромазова

— Вась, проверить легче — лёгкого, — он зовёт и вглядывается, сдёргивая с себя простынь. Под ней его конечности. Без бинтов и волосатые. Рубашка — распашонка с завязками на спине. Шорты, доходящие до колен, надеты под ней. Это, наверно, для того, чтоб голым задом не светить, когда его пересаживают в инвалидное кресло. Оно раскорячилось возле большого окна с герберой в цветочном горшке и фотография Лекса в высоком прыжке, бросающего мяч в баскетбольную корзину.

Я блёклое, сникшее растение и руки повисли вдоль тела неподъёмными плетьми.

Он никогда не сможет играть в баскетбол. Ходить в туалет и обслуживать себя самостоятельно, ему придётся учиться заново. Для него теперь инвалидные спуски в подъездах и грузовые лифты, вместо привычной лестницы. Как много недоступных мелочей и препятствий возникает вот так, в один точный удар и будущее кардинально меняется. Лишь бы не под откос. Не все обладают способностью принять дефекты.

Вдруг Орловский скатится в депрессию. Не сумеет из неё выбраться и покончит собой?

— Как это проверишь? — бормочу растерянно. Я же не изувер какой давить на больное и заставлять проходить тесты.

— Иголку возьми и потыкай. Я всё равно ничего не почувствую, — сарказм у Орловского дебильный.

— Не надо! — визгом останавливаю упёртого придурка. Он тянется за болтающуюся насадку на пустой капельнице, чтобы продемонстрировать мне отсутствие чувствительности в нижних конечностях.

— Вась, подойди ко мне. Дай, хоть за руку подержать, — протягивает ко мне верхние конечности и смотрит как побитый пес на заветную косточку.

Вот что мне с ним делать? Не люблю и трогать не хочу, но мне его жалко.

Подхожу на расстояние вытянутой руки. Протягиваю кисть ровно так, чтобы он коснулся кончиков пальцев.

— Орловский, я тебе ничем помочь не могу. Как исправить, тоже не знаю, — выговариваю, постепенно подходя чуть ближе.

Он мусолит мою ладошку, приложив к своей щеке. Пипец, какая мелодраматичная сцена. Я бы назвала её: Нелюбимый. Цена прощения.

Дороговато вышло, даже учитывая проценты с моих истерзанных Лексом нервов.

— Я по тебе со второго курса сохну. Замечала ты или нет, но я всегда за тобой сажусь. Но ты всегда такая недоступная и воздушная, как фея и… блять, я понимаю, что сам пидорас, но был уверен, что хорошие девочки любят плохих парней. Сам себя наебал походу и надо было вести себя по-другому. Бегать за тобой, слова красивые говорить и на руках носить, но поздно каяться, когда ноги отказали. Вась, можешь ко мне просто приходить. Разговаривать о погоде там, неважно о чем. Мне лишь бы на тебя смотреть. Не лишай и этого, пожалуйста, иначе я точно двинусь.

Ничего себе его отреставрировало. Смирённый проситель не вяжется с прежним косноязычным недоумком. Крепко меня трясёт изнутри ощущение, что Орловский подскочит, лупанет зловещим хохотом и уронит меня на кровать, рявкнув, что завалил паучиху.

Мыском ботинка, обутого в бахилы, проверяю, на месте ли судно, чтобы было чем обороняться.

Из тех же соображений отнимаю у Лекса свою руку, чем он недоволен. Кривит рот, но быстро исправляется, тоскливо вздохнув.

— Я зайду на неделе, — день не называю и не упоминаю час своего визита.

Теплится вера, что он врёт. Понимаю, что такое возможно, но ведусь изредка всхлипывая.

— Во вторник приходи, Вась. Я с персоналом договорюсь, тебя часов в девять вечера примут. Днём процедуры всякие, нам пообщаться не дадут. И… я тебе напишу. Музыку скину, какую слушаю. Фотки пришлю, я в этом году собирался на сноуборд встать, до этого на лыжах катался, хочу, чтоб ты посмотрела.

Причина моего душевного хаоса вовсе не Лекс и его заунывные страдания. Я рву сердце на куски мыслями, что Макар, озверев, краёв не видит. Как ещё можно искалечить человека, потом изображать, будто ничего не случилось. Взволнованности я в нём не заметила, зато пофигизма насмотрелась завались. Нагородил мне чуши про морковную любовь, а я развесила уши и поверила.

Строю оправдания и их не водится. Так ведь нельзя… Психую на себя за то, что никак не приму жестокое обращение, а наоборот, воскрешаю нежность и заботу Макара по отношению ко мне.

Орловский как тот неизвестный икс, и его не исключить из уравнения, чтобы получить правильный результат.

— Ладно, мне пора, — блёкло прощаюсь с немощным и с облегчением отношусь, прости меня господи, что Лекс не кинется провожать.

Необходимость выдыхать теряется, когда, миновав больничные пролёты, нахожу Макара у стены в безлюдном холле. Убирая телефон в карман, он смотрит на меня, выражая и видом, и взглядом поддержку.

Бросится бы с разбега в его объятия, но…

Тело как-то за меня принимает решение, ускорить шаг и повиснуть на крепкой шее до того, как…

Себя не помня врезаюсь в его губы. Целую первая, но вскоре моя инициатива переворачивается. Резник всегда к сексу готов, а то, что мы делаем слипшимися ртами, совершенно точно, можно причислить к сексуальному и агрессивному нападению. Облюбованная щетина словно одёжной щёткой по коже щёк проходится и сознание мигом дурман накрывает. И "хватит" я не скажу, потому что язык занят, отбиваясь от нападок его языка. Сгусток перезаряженных частиц взрывает мне грудь. Сердце настолько расширяется, что по итогу лопается и горящими бумажными конфетти рассыпается.

Сладко. Влажно. И нет под ногами почвы.

Макар… Макар… Макар…

Цепляюсь за него беспорядочно, скрипя грубой курткой, натянутой на великолепных плечах.

Хватит!

Хватит!

Боже!

Дышать становится нечем. Чёрные мушки пролетают перед глазами, вот тогда я отрываю себя насильно.

— Мы не можем, — из глаз моих не слёзы, а град падает на щёки.

Мне больно и говорить, и вглядываться в хмурое лицо, покрытое сеткой мимики, говорящей о непонимании.

Я и сама чувствую себя ёжиком колючим, попавшим в незнакомые кусты. Не зря мне интуиция твердила, что Резника я не потяну морально.

— Почему? Ни хрена, Вась, не пойму. Отец как? — настораживается моими попытками отдалиться, не выпуская из пламенного обруча. Держит за талию на вытянутых, якобы я граната без чеки, и он никак не сообразит, как меня аккуратно обезвредить.

— С папой хорошо всё. Тьфу, тьфу, — машинально через плечо сплёвываю, чтобы не привлечь сглаз ко всему прочему, — Макар, когда ты к Лексу на разборки поехал, ты его избил?

— К чему этот вопрос? Избить кого-то — не подвиг, и я таким не хвастаюсь, Ромашка, — сводит губы в суровую складку. Адамово яблоко частым ходором по горлу рассекает. В зрачках как из ниоткуда вспышки ярости сверкают.

Я сейчас невыносимо чувствительная ко всему. Слизываю биометрические показатели.