По ту сторону любви - Эмили Кокс

на темном тротуаре у гудящего от сверчков куста и смотрю, как Тава поднимается по ступенькам и входит в белую дверь. А потом бегу вниз по холму. Сегодняшний вечер еще не закончен. Через час Мэй узнает, что я ее люблю. Услышит это, увидит. И надеюсь – больше всего на свете надеюсь, – почувствует. Потому что я чувствую это. Сильнее, чем когда-либо.

Спасибо, Тава.

* * *

Как только двери вагона распахиваются, я спрыгиваю на тротуар. По дороге в Чайна-таун я чуть не сошел с ума – расстегнул ворот, когда он начал душить, считал рекламные щиты, прокручивал в голове речь для Мэй, вставил наушники, надеясь, что музыка заглушит мысли.

Высокие кеды врезаются в лодыжки, но, завернув в Чайна-таун, я лишь ускоряю бег. Если бы я был на футбольном поле, а Мэй стояла в самом его конце, я бы установил мировой рекорд. Сердце бешено колотится, а мысли скачут, но не из-за бега.

Что, если она не захочет меня видеть? Что, если она никогда меня не любила? А вдруг она сейчас с Лицегрызом? И все это время была с ним? Что, если… что, если…

Я осторожно открываю дверь на Базу и захожу в залитую темнотой гостиную. В воздухе витает запах пиццы с пепперони. Наверняка папа вырубился на диване с этой своей странной Библией. Но диван пуст. Молюсь, чтобы он уже спал у себя в комнате, потому что мне нужно срочно переодеться из смокинга и валить отсюда.

Я стаскиваю кеды и крадусь к своей комнате, обходя скрипучую доску в полу, но замираю, когда слышу папин голос и замечаю полоску желтого света из его комнаты, разрезающую ковер в коридоре. Он все еще не спит. Захочет услышать, как все прошло, причем в деталях. А мне нужно к Мэй. Разбудить ее, признаться в своих чувствах и надеяться, что они взаимны.

Может, папа разговаривает во сне? Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и уже почти прохожу мимо, но он смеется и говорит:

– Да нет, даже не близко.

Я замираю. Во сне папа никогда не произносит осмысленные фразы. Так с кем он разговаривает в полвторого ночи? Точно не с кем-то из управления – с коллегами он так не смеется. Да что там, даже я никогда не слышал у него такого смеха. Я прижимаюсь к стене за углом его комнаты.

– Я знаю, – вздыхает он.

Голос тише, мягче. Совсем не такой зычный, как я привык слышать. Обычно он говорит так, будто слова выходят из него под давлением. Сейчас – совсем по-другому. Это точно не коп. И не Лекс. С ним он бы так не вздыхал.

– Я пытаюсь придумать, как ему все сказать. Понимаешь, я хочу, чтобы он закончил школу, прежде чем я обрушу такие новости. Мы всегда были вдвоем, и я не знаю, как он это примет. Хорошо, что он едет в Стэнфорд, – пусть злится на меня оттуда.

Ого! Я чувствую, как в шее пульсирует кровь. Он говорит обо мне. По крайней мере, о той версии меня, что, по его мнению, поступает в Стэнфорд. Но с чего бы мне злиться на него? И кто, черт возьми, на том конце провода?

– Знаю, знаю. Да. Он у меня идеальный ребенок и все поймет рано или поздно, но мне все равно кажется, что я его обманываю. Я же заставил его пообещать, что у него не будет девушки. И он держит слово. Думал, что для нас обоих это лучший вариант. А потом появилась ты – и разрушила мой предсказуемый, скучный мир до основания.

Стоп. Девушка?

Это слово с визгом вылетает из-за угла и врезается в меня, забивает уши, будто туда натолкали грязи, и теперь слышно только его – снова и снова. Папа врал мне. Но как долго? Все эти лекции, все разговоры про то, что девушки сломают мне жизнь. А сам решил найти подружку?

Сердце колотится где-то в горле, подталкиваемое потоком гневных слов. Я сжимаю челюсти и снова прислушиваюсь.

– Думаю, тебе стоит приехать на следующей неделе, после выпуска, – говорит папа. – Познакомишься с Маркусом, и мне больше не придется шифроваться. Представлю друг другу двух моих самых любимых людей.

Он смеется над сказанным ей, в голосе звучит радость. Я пытаюсь представить ее лицо, но не знаю, кого бы папа мог выбрать. Он ведь считал женщин чем-то вроде венерических болезней – всегда относил их к той же категории опасности. Но сейчас он говорит не как человек, борющийся с инфекцией, а как будто сам ею заражен. Голос у отца нежный, словно шелковый, и мне хочется ворваться в его комнату. Но в то же время – нет. Потому что он звучит так, будто… будто он в кружевном белье.

– Да нет, просто… – Он раздосадованно стонет. – Я хочу большего, Кенна. Намного большего. Чтобы ты была ближе. Видеться чаще. Скажем, каждый день… – В голосе у него такой восторг, будто он только что выбил хоум-ран. – Даже просто жить в одном штате было бы уже неплохо. До Юты все же далековато.

Папа улыбается, болтая с какой-то девушкой из другого штата. Я знаю, как звучит голос, когда ты по уши влюблен, – медленнее, мягче, как будто каждое слово – это конфетка, которую хочется укусить, но ты тянешь удовольствие. Я сам так звучал каждый раз, когда Мэй улыбалась в трубку. Ее голос вливался прямо мне в вены, и я пьянел от него, начинал мямлить, говорить медленно и…

– Да. Вечером наткнулся на пару интересных стихов. Не все понял, но они заставили задуматься.

Пауза. Ругательство.

– Мне пора. Маркус вот-вот придет. Ни разу не нарушал комендантский час. Этим он точно не в меня пошел, – смеется он, потом снова выдыхает. – Вот бы сейчас тоже опаздывать домой из-за тебя, но… я позвоню тебе завтра, как только получится улизнуть.

Он снова замолкает, и его слова микробами расползаются по комнате, я вдыхаю их, и они оседают у меня в животе тошнотой.

– Я тебя тоже люблю, детка.

Ничего себе. «Люблю»? «Детка»?! Я забываю, как глотать, и ком в горле распухает так, что я почти начинаю задыхаться. Он уже на стадии признаний в любви? И давно это длится? Сколько он уже притворяется и врет? Заставляет меня жертвовать всем, чего я хочу, потому что мне его жалко, потому что я чувствую вину, потому что я хочу, чтобы он мною гордился. Я мог бы поступить в Стэнфорд. Мог бы быть с Мэй. Мы бы все еще были вместе.

Это отец разрушил мою жизнь. Не Мэй.

Я заворачиваю за угол, толкаю дверь его комнаты. Лежащая на подушке голова дергается в мою сторону, потом отец садится, ероша волосы.

– Эм-Эм, привет! Как все