Дьявольская лилия - Саша Леоне

Когда он заканчивает, он ставит поднос на тумбочку и берет бутылку с водой. Не смотри, — говорю я себе, когда он откручивает крышку. Даже не смей смотреть. Но, конечно, я смотрю.

То, как его кадык двигается при каждом глотке, так сексуально, и внезапно у меня пересыхает во рту, несмотря на всю воду, которую я выпила ранее. Я облизываю губы, затем быстро отвожу взгляд, борясь с жаром, растекающимся внизу живота. Это смешно. Ты теряешь голову. Из-за того, что мужчина пьет воду.

Но будь он проклят за то, что он такой безумно привлекательный.

Мне нужно отвлечение.

Мой взгляд натыкается на его татуировки, и не думая, я наклоняюсь, изучая детали, которые видела только мельком. Когда он ставит бутылку с водой и замечает мой пристальный взгляд, он замирает и смотрит на меня сквозь суженные глаза, пока я медленно — очень медленно — тяну свою невредимую руку к его руке, давая ему достаточно времени остановить меня, как он делал последние несколько раз, когда я пыталась к ним прикоснуться. Но в этот раз он не останавливает.

Кончики моих пальцев касаются теплой плоти чуть выше его запястья, и я клянусь, чувствую, как он вздрагивает — или это была я? Я провожу по узорам нанесенных стеблей и шипов вверх по его руке. Когда я дохожу до внутренней стороны его локтя, текстура меняется — гладкая кожа уступает место плоской, бугристой, рубцовой коже. Его резкий вдох заставляет меня замереть, и я поднимаю на него взгляд, видя, что его глаза зажмурены.

— Тебе больно? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить те чары, что опустились на нас.

Его глаза приоткрываются.

— Нет. Теперь уже нет.

Наверное, когда это случилось, было адски больно. Я ахаю, когда провожу по шраму дальше вверх по его локтю, удивляясь, когда понимаю, что он тянется до самого бицепса. Он, должно быть, потерял много крови от этого ранения. Как он выжил?

Я изучаю красивую татуировку, которая теперь имеет для меня другое значение, когда я знаю, что она скрывает. Она рассказывает историю о нем. Историю, которую я отчаянно хочу узнать.

Следуя импульсу, который я не совсем понимаю, я наклоняюсь и целую внутреннюю сторону его локтя. Его рука дергается, и я чувствую, как его пульс трепещет под моими губами. Эта маленькая непроизвольная реакция наполняет меня странным чувством победы, зная, что я могу влиять на него так же, как он на меня.

Я не останавливаюсь на этом. Я позволяю своим губам задержаться на этом месте на долгие мгновения, затем медленно осыпаю поцелуями его руку до конца шрама и обратно вниз, каждый из них говорит о том, что я не могу выразить словами.

Когда я наконец поднимаю взгляд, его глаза пригвождают меня к месту. Нежность в его взгляде ошеломляет, как будто я сняла слои брони, даже не пытаясь. Моя голова кружится, грудь сжимается, и комната внезапно кажется слишком маленькой, слишком заряженной. Он бормочет что-то по-итальянски, поднимая руку, чтобы погладить мою щеку. Я улавливаю одно слово — dolcezza. Сладкая. Но остальное теряется для меня.

— Что ты сказал? — спрашиваю я.

— Ты меня обезоруживаешь. Ты опасная ведьма.

Мое дыхание перехватывает от серьезности его тона и лица. Я задерживаю дыхание, когда он наклоняется так близко, что его теплое дыхание на моих губах посылает покалывание по позвоночнику, между бедер, пока мои трусики не становятся влажными. Мое сердце отбивает отчаянный ритм, когда мои губы приоткрываются, ожидая, желая... но он лишь целомудренно целует меня в переносицу, затем отстраняется.

Я сглатываю. Черт, я так хотела, чтобы он поцеловал меня. Может, мне просто попросить? Сказать ему, что я готова к его поцелуям?

Но прежде чем я успеваю собрать хоть крупицу смелости, он встает, и паника закипает во мне. Я хватаю его за руку, чтобы остановить, но когда эти темные глаза падают на мое лицо, мне слишком страшно сказать то, что я действительно хочу, поэтому я спрашиваю что-то другое, что мне интересно.

— Твоя татуировка — что означают цветы?

Я ожидаю, что он уклонится от ответа или проигнорирует его полностью, но он вздыхает, будто ждал, что я спрошу.

— Это символ верности между мной и моими братьями. Напоминание об аде, из которого мы сбежали, чтобы стать такими могущественными.

Его братья. Он имеет в виду Пасленовых. По словам Роана, все четверо дружат уже десятилетия. Мой разум вспоминает четыре разных цветка, напечатанных и вставленных в рамки на стене в большой комнате Рафаэля. Тот же рисунок, что и татуировка Максимо, на стуле Рафаэля в столовой и на меньшем стуле. Татуировка на Майкле. У всех ли есть что-то подобное, нанесенное на их тела?

Я не могу представить сдержанного и холодного Рафаэля с татуировками, но это имело бы смысл, если это действительно символ для них.

— Мужчины на ужине все выглядели очень по-разному, — говорю я вслух.

— Потому что мы братья не по крови. — Губы Максимо изгибаются в почти задумчивой улыбке. — Но это даже лучше. Мы братья по выбору. По общему опыту и боли. Эта связь... она сильнее всего остального.

Братья по выбору. Вес его слов заставляет меня думать о полях сражений и окопах, о связях, выкованных в огне.

Я изучаю его лицо, взвешивая следующие слова. Надавишь слишком сильно — он закроется, но... — Я заметила что-то похожее на твою татуировку, вырезанное на спинке стула, на котором сидел Рафаэль в его столовой, — и на меньшем стуле напротив него. Принадлежит ли этот стул кому-то, связанному с той общей болью, которую ты упомянул?

И вот так ставни опускаются. Его лицо закрывается, и с чувством сожаления я понимаю, что он закончил отвечать.

— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он, хватая поднос с завтраком, как будто это ставит точку в разговоре.

Я раздраженно свешиваю ноги с кровати.

— Я буквально только что проснулась, так что, думаю, я отдохнула более чем достаточно. Мне нужно проведать Марко.

В ту секунду, как я встаю, комната опасно наклоняется. Максимо двигается быстрее, чем это должно быть возможно для человека, перекладывая поднос в одну руку и обхватывая меня другой за талию, притягивая к себе, пока я не встаю твердо на ноги. И внезапно я очень отчетливо осознаю, что он все еще без рубашки, когда моя щека касается теплой кожи и твердых мышц. Святые угодники.

— Упрямая женщина, — рычит он, но в его раздражении проскальзывает беспокойство. — Пуля прошла сквозь плоть, но задела артерию, и ты потеряла довольно много крови.