(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Потому что теперь я боюсь не только за Алексис. Я боюсь за Джодэка. За то, что эта битва может сломать его. За то, что если мы проиграем, я потеряю не одного любимого, а двух.

Внезапный, резкий звонок в дверь разрывает тишину на части.

Я цепенею. Леденящий ужас сковывает каждый мускул. Чашка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на ковер, расплескивая остывшую жидкость. Я не замечаю. Я не могу дышать.

Но Джодэк преображается на глазах. С него будто спадает саван бездействия. Он выпрямляется, и в его движениях появляется стремительная, хищная энергия, которой я раньше не замечала. Тривон с видом палача передает знакомый конверт, и Джодэк, в нетерпении ломая печать, пожирает глазами текст.

— Отлично! — восклицает он, и в его руке возникает крошечный, мерцающий призрачным светом камень.

— Это… переговорные камни? — я едва узнаю свой собственный голос. Редчайшая и баснословно дорогая вещь. Значит, он был готов. Значит, он не терял времени.

Вместо ответа он энергично проводит по камню пальцем, и его голос звучит четко и властно:

— Гросс, слышишь?

— Да, — доносится из кристалла сухой, обрывистый отзвук.

— Письмо получено. Сегодня. Через сорок минут, район бедняков, арена для петушиных боев.

— Принято.

— Гросс, — голос Джодэка становится тверже, — помни про план “Б”. И ты обещал. Ничего, пока Алексис не будет в безопасности.

— Я держу слово, — звучит в ответ, и в этой короткой фразе — целая вселенная мужской чести.

— Что ж, тогда… начинаем.

Он оборачивается ко мне, и в его глазах я вижу не просто решимость. Я вижу огонь. Огонь битвы, которую он ведет за нашу семью. И в этот миг, сквозь весь страх, сквозь всю дрожь, во мне рождается хрупкая, но ясная надежда.

Я больше не одна. Алексис не одна. Мы все вместе. Мы боремся. И у нас есть шанс.

Джодэк протягивает мне руку.

— Идем, — говорит он. — Пора забирать нашу дочь.

Дорогие читатели, больше Артов по моим книгам в группе VK Или Одноклассники: " Книжная кухня"

Глава 52. На арене

Карета несется сквозь ночь, и каждый ее толчок отдается в позвоночнике, каждая выбоина на дороге — будто удар кнута. Я сижу, вцепившись в край сиденья, и смотрю на Эстер. Она бледна, ее пальцы сжимают подол платья так, что костяшки белеют. В ее глазах — бездна, в которую я боюсь заглянуть. Потому что если я увижу там отчаяние, то, возможно, сам сорвусь.

Мы мчимся в самое пекло. В район, где даже дневной свет не рассеивает тьму. Где страхом пропитана сама земля. Туда, где держат мою дочь. Нашу дочь.

Я хватаю ее холодную руку — ледяную, как зимняя река. Заставляю посмотреть на меня. В ее глазах — целое море ужаса, и мне больно от того, что я должен туда добавить. Но выбора нет.

— Эстер, слушай меня сейчас каждым своим нервом, — говорю я, и голос мой звучит жестко, хотя внутри все дрожит. — Когда остановимся, ты исчезнешь. Спрячешься в тени напротив арены. Ни шагу ближе. Слышишь? Ни единого шага. И детектив… если он появится и начнет сыпать вопросами — ты глуха и нема. Все вопросы — ко мне.

— Джодэк, ради всех светил, что происходит? — ее голос — тонкая нить, готовая оборваться. — Объясни мне!

Я сжимаю ее пальцы, передавая свою решимость. Или пытаясь.

— Ты хочешь, чтобы наша девочка дышала? — вопрос вырывается сам, обжигая горло. — Чтобы мы снова услышали ее смех?

— Больше жизни. Больше самого солнца, — шепчет она, и по ее щеке скатывается одна-единственная слеза. Серебристая в свете уличных фонарей, проскальзывающих сквозь щели в шторе.

— Тогда доверься. — Я почти вгрызаюсь в слова. — И если я крикну “беги” — ты не оглядываешься. Ты летишь, будто под тобой разверзается бездна.

Она молчит. Секунда. Другая. Потом кивает.

— Хорошо.

В ее взгляде — сталь. Доверие. Хрупкий мост между нами, который сегодня должен выдержать вес всего кошмара. Я верю — она постарается.

Карета тормозит и я вытаскиваю Эстер наружу, в смрад ночного переулка. Здесь воздух тяжелый, вязкий, пропитанный гнилью, дешевым табаком и чем-то еще — сладковато-приторным, от чего подташнивает. Прижимаю ее к холодной кирпичной стене, будто хочу вдавить в саму каменную плоть города. Чтобы никто не нашел. Чтобы была в безопасности. Хотя бы на эти минуты.

— Вот, — я вжимаю ей в ладонь холодный металлический свисток. — Если чья-то тень к тебе протянется. Если увидишь, как уводят Алексис — свисти. Гросс и его люди разбросаны по периметру, они придут на помощь, но нужен знак.

Она кивает, беззвучно. Глаза широкие, как у загнанной лани.

Я не могу сдержаться. Прижимаю ее губы к своим — отчаянно, стремительно, как само наше безумие. В этом поцелуе — вся наша надежда, весь страх, вся мольба о том, чтобы эта ночь не стала для нас последней.

— Будь осторожна, — хрипло выдыхаю я и, вцепившись в ручку тяжелой сумки с выкупом, бросаюсь в соседний проулок.

Адреналин горьким привкусом разливается по языку. В голове — холодный, расчетливый туман. Гросс и его люди должны быть здесь. Они заняли позиции минут пятнадцать назад. Детектив — на крыше соседнего дома, с подзорной трубой и арбалетом. План кажется надежным. Почти.

Я протискиваюсь через узкие, похожие на капкан, деревянные ворота. Они скрипят, как старые кости. Открывшееся зрелище вышибает воздух.

Трехъярусные трибуны, прогнившие и кривые, нависают над ареной, опутанной ржавой сеткой. В некоторых местах дерево сгнило насквозь — зияют черные дыры, в которых мог бы провалиться человек. Под ногами хрустит щебенка, смешанная с чем-то липким. Я стараюсь не думать — с чем.

Песок внизу не золотой. Он бурый, пропитанный кровью и временем. От этого места веет смертью и медью — тяжелым, сладковатым запахом, который не выветривается никогда.

Шипение разрезает воздух у самого моего уха. Стрела с глухим стуком вонзается в дерево за моей спиной. Ледяная волна прокатывается по позвоночнику, но я не вздрагиваю. Только медленно поднимаю голову.

— Маркиз Костэр! — голос сверху — раскатистый, как гром, и такой же чужой. — Какая неожиданная честь!

Я узнаю этот голос. Знаю его по рассказам Эстер, по описаниям детективов. Теперь слышу сам.

На самом верхнем, хлипком партере, будто грифоны на утесе, стоят двое. Один — исполин, с луком наперевес. Тетива еще дрожит. Второй — немного потоньше. В его позе — абсолютная власть. Главарь.

Он смотрит сверху вниз, капюшон закрывает его глаза, но я чувствую в его взгляде — холодная,