(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Моя челюсть отвисает. Я смотрю на нее и не могу поверить.

— Почему же ты ничего не рассказала мне?! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Она смотрит на меня с горечью:

— По-твоему, Джодэк, если бы я написала письмо, ты бы воспринял его серьезно? Ты бы вообще поверили мне?

Я молчу. Потому что знаю ответ. Нет. Не поверил бы. Посчитал бы очередной попыткой привязать к себе, очередной ложью.

— Если бы ты узнал правду сразу, изменилось бы что-нибудь? — спрашивает она, и в ее голосе — вызов. — Или подумал бы, что я специально заманила тебя в ловушку?

Я снова молчу. И это молчание красноречивее любых слов.

— Итак, под южным солнцем я выносила и родила нашу прелестную девочку, — Эстер смотрит на меня, и в карих глазах появляется нежность. Такая глубокая, такая настоящая, что у меня перехватывает дыхание. — О, Джодэк, если бы ты только видел ее! Она словно хрупкая фарфоровая фигурка: гладкая белая кожа, персиковые щечки, алые губки и длинные светлые волосы... И твои глаза. Такие глубокие серые, превращающиеся в бурлящий шторм, когда она сердится...

Она касается моих рук, и я чувствую, как ее пальцы — теплые, живые — передают мне эту любовь. Эту гордость.

— Алекс, — шепчу я, вспомнив имя, которое она называла в бреду.

— Нет, Джодэк. Ее зовут Алексис.

Алексис. Наша дочь.

Я закрываю глаза, пытаясь представить ее. Маленькую девочку с моими глазами и ее светлыми волосами. И внутри что-то обрывается. Не от радости — от страха. От осознания того, что я мог потерять ее, даже не зная о ее существовании.

— Что же случилось дальше, милая? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло.

Она рассказывает о деревне, о апельсиновых садах, о маленьком домике с террасой. О трех годах счастья, которые оборвались в один миг.

— Несколько дней назад нашей малышке исполнилось три года, — голос Эстер срывается. — Алексис попросила маленького ягненка... Оставив малышку и тетушку дома, я пошла на рынок. Вернувшись, застала беспорядок и растерянную виконтессу. Два незнакомца проникли в дом и похитили нашу дочь!

Она закрывает лицо руками и начинает беззвучно плакать.

Я смотрю на нее и чувствую, как внутри меня поднимается волна ярости. Не на Эстер. На тех ублюдков, которые посмели тронуть мою дочь. На себя — за то, что не был рядом. За то, что позволил этому случиться.

Но я сдерживаю себя. Сейчас не время для гнева. Сейчас любимой нужна поддержка. Моя поддержка.

Я обнимаю свою богиню. Крепко, так, чтобы она чувствовала, что я здесь. Что я не уйду.

— Я здесь, — шепчу я ей в макушку. — Ты не одна. Мы найдем ее. Я обещаю.

Она поднимает на меня заплаканные глаза, и в них — надежда. Робкая, хрупкая, как первый весенний цветок.

— Правда? — шепчет она.

— Правда, — отвечаю я. И сам верю в это.

Но в глубине души продолжает шевелиться червь сомнения. “А если она лжет? А если ребенок не твой? А если это дитя…”

Я отгоняю эту мысль. Потому что сейчас я нужен ей. А свои страхи я могу пережить и потом. Наедине с собой. В темноте.

Сейчас — только поддержка. Только вера. Только любовь.

Я провожу рукой по шоколадным волосам, чувствуя, как она постепенно успокаивается.

— Рассказывай дальше, — прошу я. — Я слушаю. И я никуда не уйду.

Глава 47. Исповедь. Продолжение..

Эстер рассказывает о том, как виконтесса Вуверон нашла ей мужа — старого графа, которому нужна была лишь видимость семьи. Как они заключили сделку. Как через месяц после свадьбы тетя умерла, потому что так и не смогла оправиться от того, что Алексис украли. Бедная женщина, винила себя в том, что ублюдки выкрали дитя.

— Прости, что меня не было рядом, — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, чуждо. — Если бы я только знал...

Она смотрит на меня, и в карихглазах — столько боли, что у меня сердце разрывается.

— Я старалась сделать так, чтобы ты не узнал. Если честно, сначала я подумала, что ты узнал про ребенка и из мести выкрал ее. Но нанятые детективы быстро опровергли эту версию.

Меня передергивает. Она думала, что я способен на такое? Похитить собственное дитя? Я сжимаю челюсть, и желваки ходят под кожей. Но потом понимаю: она имела на это право. После всего, что я сделал, после того, как бросил, не поверил, выгнал — она имела полное право думать обо мне самое худшее.

— Да, ты обо мне не самого лучшего мнения, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но стоит признаться, я понимаю, что твои суждения справедливы.

Мы замолкаем. Тишина густая, тяжелая, съедаемая собственными размышлениями. Я смотрю на нее — такую хрупкую, такую измученную — хочется обнять ее и никогда не отпускать.

Я задаю вопрос, который жжет меня изнутри:

— О нашей дочери знал не только граф, не так ли? Гросс тоже знает о ней? Как ты смогла доверить эту тайну Гроссу?

— Скажу сразу, — отвечает она, и я чувствую, как ее пальцы сжимаются на моей руке, — ни граф, ни Гросс не знают, от кого у меня дитя.

Я выдыхаю. Этот выдох — облегчение.

— Да и Гроссу, — продолжает она, — я не собираюсь доверять эту тайну. Думаю, чтобы понять наши отношения с Кронкайдом, тебе нужно узнать, как он вообще вошел в мою жизнь.

— Справедливо, — киваю я.

Она рассказывает о графе Хальбауме, о том, что его интересовал только образ примерного семьянина в общесте, а по ночам он делил ложе вовсе не с дамами...Но несмотря на разницу в возрасте, они подружились и когда он сильно заболл, почувствовав скорый конец своей жизни, то помог ей не остаться без ничего. Он очень переживал, что станет с ней после его смерти. И о том, как в их дом заявился Гросс Кронкайд.

— Этот человек не стал церемониться, — голос Эстер становится тверже, холоднее. — Он начал с угроз. Предоставил компромат на моего “супруга” и доказательства его... мужеложества.

Я вздрагиваю. Гросс — бандит. Я всегда это знал. Но чтобы он шантажировал умирающего старика...

— Он сказал, что у него есть бизнес-идея и хорошие работники, но нет спонсора. Если мой фиктивный муж и я не желаем пойти по миру с уничтоженной репутацией, то нам стоит довериться ему — и он нас озолотит.

Граф поначалу настороженно отнесся к этой идее, — продолжает