(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

она. — Но видя старания Гросса и его полную отдачу делу, он стал вкладывать еще больше денег в строительство мужского клуба. Хальбаум не дожил до его открытия месяц. Находясь на смертном одре, он передал имение, в котором мы жили, и свою долю в мужском клубе мне. Гроссу он велел заботиться о «самой умной и предприимчивой нессе в его жизни».

— Что? — я шокирован. — Так ты — партнер Гросса по бизнесу?

— Да. — Она смотрит на меня, и в ее глазах — вызов. — И чтобы избежать такой реакции, только его доверенные люди знают истину. Для остальных же я имею непонятную связь с Гроссом, которая будоражит умы окружающих.

Я смотрю на Эстерлину и не узнаю. Эта хрупкая женщина, которая плакала в моих объятиях минуту назад, — совладелица мужского клуба. Партнер Кронкайда. Она прятала это от всех, носила маску, играла роль.

— Что? — она усмехается, заметив мое изумление. — Это помогает поддерживать интерес к мужскому клубу. Пока зарабатывает мужской клуб, зарабатываю и я. А самое главное, что шантажисты не знают, что я напарница Кронкайда. Иначе давно бы требовали больше, чем сейчас.

— И все же, — мой голос становится тише, опаснее, — как и зачем ты сообщила такому человеку о ребенке?

— Став вдовой, уже через два месяца я получила новое письмо с требованием откупа, — она вздыхает, и в этом вздохе — столько усталости, что у меня сжимается сердце. — Я подумала: если полиция не смогла найти Алексис, может, смогут бандиты?

Она перехватывает мой взгляд — недоверчивый, осуждающий — и я вижу, как она напрягается.

— Не суди меня, — тихо говорит она. — Для того чтобы вернуть дочь, я готова на что угодно.

Я молчу. Потому что понимаю. Если бы мне сказали, что я должен пойти на сделку с преступником, чтобы спасти свое дитя... я бы пошел. Не задумываясь.

— Я многое рассказала Кронкайду, и он помог, — продолжает она. — Нанял бывшего сыскного служащего. И господин... — она запинается, будто имя застревает в горле, — проделал отличную работу. Он нашел след разбойников и практически поймал этих негодяев. Ему удалось освободить пару девочек, которые были вместе с нашей Алексис. Это были ее служанки-подружки. Но из-за того, что писать и читать они не обучены, они ничего не смогли сказать о том, где их держали, что за мужчина совершает такое гнусное вымогательство.

Эстер замолкает, и я чувствую, как ее тело начинает дрожать.

— Я никогда бы не смогла подумать, что буду радоваться письму от вымогателей, — шепчет она. — Но когда они пропали на полгода, я вся извелась, предполагая самое худшее. И вот спустя полгода — письмо с медальоном. А в медальоне — фото и локон белых волос. Я продолжила платить. Но Кронкайд считает меня безумной, ведь я до сих пор не знаю, жива ли наша дочь. Точнее, не знала до этой ночи.

— Значит, ты видела Алексис? — мой голос срывается.

— Видела, — Эстер смотрит на меня, и в глазах — слезы и свет. — Подельник этого шантажиста снял капюшон. Я слышала ее голос. Теперь нам останется только ждать, пока они снова объявятся с требованием откупа.

Она обреченно вздыхает.

— Надеюсь, их не слишком испугало твое появление и они ничего не сделают с нашей малышкой.

— Сколько ей сейчас? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.

— Семь.

Семь лет. Семь лет она росла без меня. Семь лет Эстер выкарабкивалась одна, боролась, платила, надеялась. Семь лет я жил в своем мире, не подозревая, что у меня есть дочь.

Я обнимаю Эстер крепче, прижимаю к себе, чувствуя, как она сотрясается от беззвучных рыданий. Мои глаза тоже мокрые — я не вытираю слезы.

— Сколько боли, милая, ты вынесла на своих хрупких плечах, — шепчу я ей в макушку. — Теперь я рядом. Я знаю все.

Глава 48. Свадьба

Белый шелк холодит кожу, словно иней. Я стою на низком табурете посреди ателье Румии Стоун, и платье, еще не сшитое до конца, струится по моим бедрам тяжелым, безжизненным потоком. В зеркале отражается невеста — то есть я — бледная, с тщательно уложенными, но уже отчаянно тусклыми волосами.

“Невеста”, — проносится в голове, и это слово звучит чужеродно, будто я примеряю чужую жизнь.

— Повернись, дорогая, — мягко проговаривает маркиза, ее губы полны булавок. — Плечо нужно подтянуть.

Я повинуюсь, но движения механические. Как и все в последние три месяца. Целая жизнь, в которой я старательно изображаю счастье, но, оставшись наедине с мыслями, неизбежно впадаю в тревогу. Три месяца назад состоялся тот разговор — когда Джодэк узнал о нашей дочери. И с тех пор он не отходит от меня ни на шаг.

Его забота увеличилась в стократ. Он пытается оградить меня от всех невзгод, берет все заботы на себя. Он пытается заглушить мою печаль от очередной потери — разнообразными развлечениями, поездками, подарками. Он сдувает с меня пылинки, исполняет любые прихоти, и я с уверенностью могу сказать: я самая счастливая женщина на свете.

Но от этого становится только страшнее.

Я научена горьким опытом. Стоит появиться чему-то хорошему в моей жизни — как злодейка-судьба бьет под дых, добавляя пару апперкотов. И сейчас, когда я наконец-то счастлива, когда Джодэк оказался самым лучшим мужчиной на свете, готовым на все ради меня, когда он знает правду и безоговорочно поддерживает — именно сейчас я жду удара.

Я не могу наслаждаться своим счастьем в полную силу. Потому что где-то там, в темноте, моя дочь ждет меня. А я здесь — примеряю белое платье и улыбаюсь гостям.

Каждый день я просыпаюсь с надеждой: сегодня придет письмо. Сегодня они объявятся. Сегодня я узнаю, где Алексис. И каждый день заканчивается тишиной. Пугающей, выматывающей тишиной, которая хуже любых угроз. Потому что я не знаю — они затаились? Или с ней что-то случилось? Или они бросили ее? Или...

Я запрещаю себе думать об этом.

— Получается... ну, просто волшебно, — Румия отступает на шаг, оценивая работу, но ее глаза, полные профессионального восторга, не могут скрыть тени беспокойства. — Эстер? Ты меня слышишь?

Я киваю, но звук доходит будто сквозь вату.

Тревога начинается тихо, как всегда. Сначала — ледяная точка где-то в глубине желудка. Потом — тонкая, как струна, дрожь в бескровных пальцах. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь усилием воли остановить эту волну. Но она нарастает, подступает к горлу комом — холодным и плотным. В ушах начинает гудеть, заглушая звуки вокруг. Я вижу, как подруга-модистка что-то говорит, вижу движение ее губ, но