(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Теперь, испугавшись, они наверняка надолго затаятся. А если испугаются настолько сильно, что захотят от нее избавиться? Что если они решат, что она стала обузой? Что если…

Воображение рисует реалистичные, страшные картины. Сердце сжимает железная хватка, не давая дышать. Алексис в темном подвале. Алексис плачет. Алексис зовет меня, а я не могу прийти.

— Это все ты! — вырывается у меня, и я не узнаю свой голос — он хриплый, чужой, полный ярости и отчаяния. — Зачем ты пришел? Зачем явился?!

Я сгораю в пламени злости и собственной беспомощности, и этот огонь выплескивается на него. На того, кто пытается меня спасти.

— Эстерлина... что ты такое говоришь? — он растерян, ошарашен. Я вижу, как в его глазах гаснет надежда.

Ответить я не могу. Все оставшиеся силы уходят на крик — дикий, надрывный, из самой глубины души. А потом — небытие.

Глаза мои закрыты, словно тяжелая пелена опустилась сверху, накрыв сознание плотным покровом мрака. Тело ощущается чужим, далеким и отстраненным — будто принадлежит кому-то другому. Я чувствую лишь вязкую пустоту внутри, холодящую кожу и проникающую глубоко в каждую клетку.

Где-то далеко-далеко пульсирует едва заметная боль. Во рту расцветает бутон горечи, спускающийся ниже и оставляющий ощутимую дорожку неприятного послевкусия.

И вот в этот миг приходит первое ощущение реальности — липкое прикосновение простыней, мягкие подушки под головой, приглушенный свет, сияющий откуда-то издалека.

Постепенно мир вокруг меня начинает обретать форму, материализуясь сквозь дымку забытья. И первое, что видят мои иссохшие глаза, — улыбку облегчения на лице нареченного.

— Джодэк, — шепчу я сухими, потрескавшимися губами.

— Да, милая, это я. — Он наклоняется и целует меня в лоб. Поцелуй легкий, почти невесомый, но от него по телу разливается тепло. — Ты как?

— Что со мной случилось?

— Там, в том затхлом переулке, ты упала без чувств. Знатно напугала меня, — его голос звучит спокойно, но я вижу, как дрожат его пальцы, когда он поправляет одеяло на мне. — Но уже все хорошо. Ты дома. Тебе ничего не угрожает. Лекарь сказал — сильное нервное истощение. Выписал лекарство.

Он замолкает. Наступает неловкая, тягучая тишина. Я чувствую, что он хочет узнать подробности, но не решается задать вопрос — будто боится меня спугнуть. А может, просто боится услышать правду. Его взгляд впивается в мои глаза, словно он надеется найти там ответы на все терзающие его вопросы.

Тишина. Обманчиво спокойная, скрывающая под собой океан эмоций.

Мне стоит начать разговор. Оправдаться. Выдать свои тайны. Но я не могу издать ни звука. Слова застревают в горле, как колючие комья. Может, если он начнет первым, мне станет легче рассказать?

Его губы слегка приоткрываются. Я жду, затаив дыхание. Внутри все кричит: “Спрашивай! Ну же, спроси меня!” Но вместо этого я продолжаю с надеждой смотреть на его уста.

— Лина... — он глубоко вздыхает, набирается смелости. Но резко замолкает.

Пространство между нами начинает становиться все тяжелее — словно сам воздух уплотняется, превращаясь в каменную стену. Каждое мгновение тянется бесконечно долго, заставляя нервничать еще больше.

За минуты этой тишины в моей голове прокручиваются все возможные варианты нашего разговора. Худшие и лучшие. Те, где он меня прощает, и те, где он уходит, хлопнув дверью. Внутри поднимается волна решительности.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его штормовыми глазами. Внутри них танцует буря — гнев, боль, недоверие и то, чему я боюсь дать название.

— Наверное, ты хочешь узнать, что я делала в этом переулке в такой час? — спрашиваю я. Голос дрожит — я не могу это контролировать.

Он пристально смотрит на меня, словно пронзая холодным оружием. Потом медленно, не говоря ни слова, достает из кармана письмо. То самое. С сургучной печатью. И вкладывает его в мою руку.

— Однажды твой дворецкий обмолвился, что ты помогаешь всем, хотя тебе самой нужна помощь, — тихо говорит он. — У меня лишь один вопрос, Эстер. Во что ты ввязалась?

Я сжимаю письмо, и оно хрустит в моих пальцах.

— Меня шантажируют, — вырывается шепот.

— Это касается твоих... любовных похождений? — он подбирает слова осторожно, но я чувствую в них сталь. — Или тайна посерьезнее?

— У меня есть ребенок, — выпаливаю я. Смотрю, как округляются его глаза, как расширяются зрачки. — Ее выкрали малышкой. И с тех пор я регулярно отдаю деньги вымогателям.

Он молчит. Переваривает. Его лицо — как каменная маска, но я вижу, как под кожей ходят желваки.

— Отец ребенка... твой покойный муж? — голос его звучит ровно, слишком ровно. — Или это дитя Гросса? Или мой отец…

Вопрос бьет наотмашь. Но он естественен. И все же мне больно слышать это.

— Что? Нет. — Я мотаю головой, чувствуя, как слезы снова подступают к горлу. — Это не ребенок графа Хальбаума. За всю свою жизнь я преданно любила лишь одного дракона. А брак с графом был фикцией. Он дал нам обоим неоспоримые преимущества.

Я замолкаю, пытаясь отследить эмоции маркиза. Его губы слегка сжимаются, образуя тонкую линию напряжения. Взгляд становится острым, будто готов разоблачить любую ложь. Глаза сужаются, принимая холодный, расчетливый блеск, подчеркивая внутренний скепсис.

— Значит... это дитя... — он с трудом произносит следующие слова, преодолевая внутреннее сопротивление. — Дитя Гросса.

— В дочери нет ни капли крови Гросса или графа Хальбаума, — говорю я, и каждое слово дается с боем. — Она плоть от плоти...

Сердце танцует чечетку, выпрыгивая из груди. Во рту пересохло. Я не могу выдать из себя то, что наверняка изменит мою жизнь навсегда.

— Это наша дочь, — выдыхаю я скоропалительно, боясь, что если не скажу сейчас — не скажу никогда. — Твоя и моя.

Джодэк бледнеет.

В следующую секунду он резко встает, делает пару шагов назад, недоверчиво глядя на меня. Создается ощущение пустоты — огромной, зияющей пропасти, разверзшейся между нами.

— Хватит, Лина! — его голос срывается, становится хриплым, почти неузнаваемым. — Я больше не потерплю лжи! Меня достаточно долго обманывал собственный отец... и невеста. Я нашел силы перешагнуть через предательство только благодаря тебе. Но это не дает тебе права так ужасно использовать меня!

Он смотрит на меня сломленным взглядом — и в этом взгляде столько боли, что у меня сердце разрывается на куски.

— Я надеялся, что ты будешь честна со мной. Не станешь лгать.

— Клянусь, Джодэк! — я протягиваю к нему руки, умоляя, призывая к пониманию и состраданию. — Я не лгу! Алексис — наша дочь!

— Хватит! — его глаза наливаются кровью, мертвенно-бледное лицо начинает багроветь. — Что за нелепая ложь? Мы даже не спали с тобой, Эстер!

Он отворачивается и направляется к двери.

Я вижу