(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Глава 49. Ядовитые слова

Воздух в кабинете, еще недавно пропитанный дорогим табаком и самоуверенностью, сейчас кажется густым и едким, как пепел после пожара. Гросс стоит у камина, его спина, обычно прямая и непреклонная, сейчас напряжена до дрожи. Он молчит, но я чувствую — внутри него все кипит. Его слова, когда он наконец их произносит, звучат не как констатация факта, а как сдавленный крик отчаяния, вывернутый наизнанку злостью.

— Глупая затея.

Я не просто смотрю на Эстерлину. Я ощущаю ее. Она сидит в кресле, будто ее туда влили. Белое шелковое платье не сияет — оно поглощает скудный свет, делая жену похожей на призрака, на забытый в парадной комнате букет. Лицо — маска из фарфора, на которой нет ни трещинки, ни слезинки. Это пустота куда более страшная, чем истерика. Ее пальцы, тонкие и холодные, как слоновая кость, судорожно сжимают злосчастный конверт — желтое пятно на белизне ее наряда. Кажется, это не просто бумага, а какая-то ядовитая железа, высасывающая из любимой последние капли жизни.

Во мне сжимается все. Три месяца мы боролись с ее нервным истощением, выхаживали, как раненую птицу. Три месяца я водил ее на балы, организовывал удивительные свидания, возил за город, дарил цветы и украшения. Я хотел, чтобы она почувствовала себя живой. Чтобы на время забыла. Чтобы поверила, что мир не рухнул.

Но сейчас я вижу — все было тщетно.

Кажется, осталась лишь хрупкая оболочка, готовая рассыпаться от самого тихого звука. И это чувство — что она все эти три месяца была не со мной — сжигает меня изнутри. Я видел, как она улыбается, как смеется, как благодарит за подарки. Но карие глаза... они были пустыми. Словно она смотрела сквозь меня, сквозь все это великолепие, туда, где дочь. Где наша дочь.

Я злился на себя за эту вымученную беспомощность. Злился, что не могу выполнить обещание. Я нанял нескольких детективов — лучших, каких только мог найти. Но ничего. Пустота. Никаких новых зацепок. Только старые, затертые следы, которые обрывались на Гроссовском детективе. Это выводило меня из себя, заставляло по ночам ворочаться в постели и прокручивать в голове одни и те же вопросы. Где они? Кто они? Как найти тех, кто не оставляет следов?

И сегодня, в день нашей свадьбы, когда я надеялся хотя бы на несколько часов покоя для любимой, этот конверт появляется снова.

— Просто сведи меня с этим детективом, которого ты нанимал, — говорю я. Голос звучит чужим, но твердым. Это не просьба. Это соломинка, за которую я в отчаянии хватаюсь, пытаясь вытащить нас обоих из трясины.

Гросс резко оборачивается. Его глаза, обычно такие расчетливые, сейчас пылают не бизнес-агрессией — личной, почти панической яростью. Он видит в Эстер не мою жену. Он видит хрупкое, бесценное сокровище, которое он с таким трудом “берег”.

— И что дальше? — его слова сыплются, как раскаленные угли. — Вы двое безумцев отдадите половину своего состояния непонятным шантажистам, надеясь, что их слова — правда? А потом, когда они высосут из вас все до копейки, вы останетесь на мостовой! Ты сегодня женился на ней, Джодэк! Ты обязан дать ей лучшую жизнь! Покой, безопасность, блеск! А не нищету и бесконечную погоню за тенями!

Он не жулик в этот момент. Он старый, циничный волк, который любыми способами пытается удержать своего щенка от прыжка в пропасть. Его забота уродлива, груба, но искренна. Он любит ее по-своему — как драгоценность, которую нужно хранить в сейфе. Он не может понять, что для Эстер этот сейф стал камерой. Что ее сердце разрывается не здесь, в безопасности, а там, в неизвестности, где, может быть, страдает наша дочь.

— Что будет с нашим состоянием, тебя не должно волновать, — отрезаю я. В голосе звучит усталость — тяжелее любого гнева.

— А волнует! — он ударяет кулаком по мрамору камина. — Представляешь? Потом, когда вы останетесь с голой задницей, твое великодраконье высокомерие пойдет работать грузчиком? Она выдержит жизнь в лачуге? Ее сломает первая же неделя!

В его словах есть своя, извращенная правда. И от этого становится только больнее. Потому что он не видит главного: Эстер уже сломало ожидание. Сломало неведение. Никакое богатство, великосветские балы и богатства не спасут ее, если внутри будет эта черная дыра. За последние месяцы я в этом убедился, потому готов отдать все, лишь бы вернуть любимой покой.

Я больше не могу спорить. Каждое слово, словно гвоздь. Наш спор пожирает последние крохи ее сил, которые я вижу, как они тают у нее на глазах.

— Вызывай своего детектива сюда. Будь добр, — мой голос становится тихим, но в нем звучит сталь, не терпящая возражений. — А я сейчас отведу Эстерлину в наши покои.

Подходя к креслу, я не просто беру Эстер на руки. Я поднимаю осколок фарфоровой куклы — невероятно легкий и практически безжизненный. Она слабо, почти инстинктивно сопротивляется, как во сне. Ее тело холодное и чужое. Я уношу любимую из кабинета, из этой комнаты, где витает дух холодных сделок, в соседнюю спальню, залитую мягким, приглушенным светом.

Укладываю на кровать, сажусь на край, беру ее руки в свои. Нежные пальцы не отвечают на пожатие.

— Милая, тебе нужно отдохнуть. Хоть немного. Закрой глаза, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе звучала не команда, а колыбельная. — Как только детектив приедет, я сам разбужу тебя. Обещаю.

Она медленно отводит взгляд от потолка и смотрит на меня. В карих глазах нет надежды. Лишь бездонная, иссушающая усталость.

— Вряд ли я смогу уснуть, — шепчет она, и это первый за вечер искренний, до мурашек правдивый звук.

Мое сердце сжимается в тугой, болезненный узел. Я ловлю ее взгляд и прижимаю ладонь к своей щеке, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Мне нужна твоя гениальность, когда детектив придет. Твоя ясная голова. Она намного острее моей. Пожалуйста. Ради Алексис.

Во взгляде мелькает тень чего-то живого — материнского инстинкта, долга. Она слабо кивает и закрывает глаза. Ее веки продолжают мелко дрожать. Она сдается не моей просьбе — ответственности, которую чувствует.

Я выхожу из спальни, тихо прикрываю дверь и прислоняюсь к холодной деревянной панели в коридоре. Глубокий, сдавленный вздох вырывается из груди.

На самом деле я лгу ей.

В этот раз я намерен действовать решительно. Жестоко, если понадобится. И эти переговоры, эта грязь, этот торг с дьяволом — все это должно остаться за закрытой дверью. Она и так видит слишком много кошмаров наяву.