Право имею - Айлин Лин

— Благодарю за прямоту, — я собрала листы обратно в папку, и руки мои, к счастью, не дрожали.- Не стану более отнимать у вас время.

Проводили меня учтиво, Фрезе сам отворил дверь конторы. На пороге Яковлев бросил мне вслед, беззлобно:

— А рисуете и считаете вы славно, сударыня. Выкладки я проглядел, всё сходится. Жаль таланту на пустое уходить.

В санях я позволила себе выдохнуть. Обида поднималась изнутри, горячая, душная. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые фасады, и ничего из этого не видела. Перед глазами стояли два лица: ворчливо-снисходительное Фрезе и спокойно-рассудительное Яковлева.

Я ведь так хорошо всё придумала. И была уверена, что они увидят то же, что вижу я. Но облом-с… Меня жёстко спустили с небес на землю, аж дыхание из груди выбили. Самое горькое было в том, что эти дельные, умные люди, по-своему правы. Для своего времени правы. Машина и вправду была пока забавой. Моторы слабы, дороги скверны, да и спроса не было.

Они не знали то, что знала я. И требовать от них поверить в то, чего они не понимают, с моей стороны будет глупостью.

Но от этого понимания не делалось легче. Мой замысел, выношенный, выстраданный, разбился о глухую стену неприятия.

Что же, поворачивать домой не буду, как и планировала, навещу Костовича. Правда, в этот раз я ехала уже без всякой надежды. Вынув эскиз с «Победой» и карандаш, ниже начала чертить колесо в разрезе. Резиновая трубка вокруг обода, внутри воздух под давлением.

Это был мой козырь. Возможно, стоило выложить его Фрезе и Яковлеву, но поздно посыпать голову пеплом.

Очень многое решают дороги, которых в здешних реалиях, считай, и нет — одни направления.

На сплошной резине нашу колею машина не пройдёт, её просто вытрясет, разболтает каждое соединение. Воздушная шина толчки сгладит. Колесо пройдёт по выбоине и не передаст удар на раму. Дунлоп такие уже ставил на велосипеды, но на тяжёлую машину пока не догадался поставить никто. Закончила, подписала снизу: «Шина воздушная. Выход для дурных дорог».

Об Огнеславе Костовиче я знала немного, но достаточно, чтобы не ждать чуда. Гений, изобретатель от бога, человек, который построил двигатель внутреннего сгорания, кажется, раньше самого Бенца. Который придумал арборит, дерево-камень, прочнее иной стали. И он замахнулся на исполинский управляемый воздушный корабль, дирижабль «Россия», и положил на него годы и состояние. Но, увы, остался ни с чем: непризнанный, осмеянный, разорённый, увязший в тяжбах с кредиторами. Если уж сытые и рассудительные Фрезе с Яковлевым посмеялись надо мной, то этот, битый жизнью, и подавно не станет связываться.

Мастерская его помещалась на отшибе, в неказистом строении. Здесь витали ароматы плесени и сырости, и тянуло химией, я едва удержалась, чтобы не почесать нос, настолько едко пахло. Внутри царил творческий беспорядок: повсюду громоздились свёртки и книги, журналы и какие-то приборы. На стенах были приколоты модели различных механизмов и чертежи. На длинном столе под горящей лампой лежали раскрытые тетради, исписанные вдоль и поперёк.

Костович поднялся мне навстречу из-за стола — немолодой уже человек с лицом, изрезанным морщинами, и пытливыми голубыми глазами с тёмными тенями под ними. Он был небрит, сюртук его знавал лучшие времена, но смотрел прямо и с достоинством.

— Доброго дня, госпожа Оболенская, — говорил с лёгким, едва уловимым акцентом. — Мне передали вашу записку. Признаться, не понял, чем могу служить графине. Я моторы делаю на заказ, ежели вам мотор. Хотя, — он горько усмехнулся, — нынче и заказов-то немного.

— Огнеслав Степанович, — начала я, — позвольте, я не стану ходить вокруг да около. Я сегодня уже была у двоих и выслушала от обоих, что блажу. Может, выслушаю и от вас. Но я всё же покажу.

Я раскрыла папку и выложила все бумаги на стол, прямо поверх его тетрадей.

— Вот так машина выглядит сейчас. А вот такую я хочу построить. И мне нужен человек, который рискнёт взяться.

Костович удивлённо хмыкнул, затем придвинул лампу и склонился над листами. Смотрел долго, очень долго. Сел. Провёл указательным пальцем по обтекаемой линии кузова, явно что-то прикидывая, беззвучно шевеля губами. Конечно же, увидел мои заметки ниже, внимательно изучил мои расчёты. С каждой минутой его брови поднимались всё выше, на лбу пролегли глубокие складки.

— Кто вам это считал? — спросил он, не поднимая головы.

— Никто. Я сама.

Он, наконец, посмотрел на меня, без пренебрежения и снисхождения. Напротив, в глубине его глаз разгоралось жадное пламя исследователя.

— Сама, значит? — проговорил медленно. Помолчал. — Я ведь к похожему сам подбирался. Давно. Только мне это здесь, — он обвёл рукой свою захламлённую, нищую мастерскую, — не на что было довести. И никто не верил.

Мужчина выпрямился, прижав мои рисунки раскрытой ладонью, словно не хотел с ними расставаться.

— Не буду вам ничего обещать с порога, — вздохнул он. — Я учёный кое-чему — слишком часто горел. Мне надо подумать над всем этим. Посмотреть ваши расчёты внимательнее и эти формулы… Прикинуть, что тут вообще возможно при нынешних моторах, — пока говорил, не мигая, смотрел прямо мне в глаза. — Дайте мне несколько дней, сударыня. Я подумаю всерьёз.

Я стояла посреди его погружённой в полумрак мастерской, и увядшая было надежда вновь зашевелилась в груди. Передо мной сидел человек, понимавший в моторах больше, чем Яковлев, и в дереве больше, чем Фрезе, и его негромкое «подумаю всерьёз» окрыляло.

— Спасибо, — сглотнув комок, ответила я. — Думайте, сколько нужно, Огнеслав Степанович. Я подожду. Знайте, все денежные вопросы я возьму на себя, за это не волнуйтесь.

Попрощавшись с изобретателем, мы с Мотей оставили его наедине с моими эскизами.

Снова пошёл снег, мигом припорошив нашу одежду. Сани ждали у крыльца, Игнат дремал на облучке. Макар замер неподалёку. День, начавшийся такой звонкой надеждой и обрушившийся двумя отказами, заканчивался не триумфом — нет. Костович не сказал «да». Всего лишь пообещал подумать.

— Домой, Игнат, — велела я, когда мы устроились в санях. Мотя всё это время молчала, не зная, как меня утешить.

Что же, реальность показала, что просто не будет, а то ишь размечталась…

Глава 25

Зал заседаний окружного суда был забит до отказа. Среди сидевших в первом ряду были знакомые мне лица: Барятинская с лорнетом, нет-нет, глядевшая на меня с презрением, поодаль