Первая любовь офицера - Рита Нестерова

Девочка, судя по всему, уже сейчас знает, что слушаться мать необязательно.

Данил утверждает, что это она в меня, Люба говорит, что двух таких людей в одном доме не выдержит, а я делаю вид, будто меня вообще не касается этот разговор.

И вот сейчас, когда мы с сыном уже почти договорились, что будем смотреть, она вдруг тяжело вздыхает, вытаскивает одну руку из-под пледа и произносит таким тоном, будто сообщает нам о серьёзной семейной трагедии:

— Я хочу кукурузу.

Я медленно поворачиваю голову и несколько секунд молча смотрю на неё, потому что знаю, что если сразу задать неправильный вопрос, вечер будет испорчен окончательно.

Данил рядом уже начинает давиться смехом, но быстро прикрывает рот ладонью, заметив, как мать переводит на него взгляд.

— Какую кукурузу, Любань? — осторожно спрашиваю я, откладывая пульт на подлокотник и заранее готовясь услышать нечто невозможное.

— Варёную, — отвечает она, сильнее кутаясь в плед и прижимая ноги к дивану. — Горячую. Мне холодно, и я хочу варёную горячую кукурузу.

Я бросаю взгляд на окно, за которым давно темно, потом на часы, потом снова на жену.

Она всё это замечает, конечно, и сразу недовольно поджимает губы.

— Ну что ты на меня так смотришь, Саша? — возмущается Люба, устраивая ладонь на животе. — Я в первую беременность вообще ничего не хотела так сильно, как сейчас. Ни клубники зимой, ни солёных огурцов ночью, ничего. А теперь хочу кукурузу. Разве я многого прошу?

— Мам, ну ты выбрала время, — не выдерживает Данил и всё-таки смеётся, откидываясь на спинку кресла. — Где он тебе сейчас её возьмёт? На поле поедет?

— Я не у тебя спрашивала, — сразу отвечает она сыну и прищуривается. — И вообще, что вы оба угораете? Я беременная женщина, между прочим. Мне нельзя нервничать.

— Мы не угораем, — говорю я, хотя сам уже еле сдерживаюсь, потому что выражение её лица слишком серьёзное для разговора о кукурузе. — Мы решаем, как спасти тебя от голодной смерти. Любань, ну чего ты? Может, что-нибудь другое хочешь? Я сейчас сделаю тебе бутерброд, разогрею суп или...

— Не хочу я бутерброд, — перебивает она меня и устало прислоняется к стене за диваном. — Я хочу варёную кукурузу. С маслом и солью. Горячую. Саша...

Последнее моё имя она произносит уже не раздражённо, а жалобно, и всё, на этом сопротивление заканчивается.

Я поднимаюсь с дивана, тянусь за телефоном, а Данил, наблюдая за мной, начинает смеяться ещё сильнее.

— Пап, ты реально поедешь?

— А у меня есть выбор? — спрашиваю я, натягивая домашнюю кофту и кивая на его мать. — Ты посмотри на неё. Ещё пять минут, и она нас обоих выселит.

— Обоих не выселю, — бурчит Люба, но уголки губ у неё всё-таки дрогнули. — Данил останется.

— Спасибо, мам, — довольно отзывается сын. — Я знал, что ты меня любишь больше.

— Конечно, — отвечает она и кивает на меня. — Ты хотя бы губку после себя на место кладёшь.

Вот так мы теперь и живём.

Кто бы мог подумать, что именно в другом городе, куда я когда-то ехать вообще не собирался, мы будем по-настоящему счастливы.

Я перешёл служить в другое место, окончательно отказался от прежней жизни, которая годами казалась мне единственно возможной, и впервые не пожалел ни об одном решении. Да, мне до сих пор иногда снится море.

Бывает, просыпаюсь среди ночи и несколько секунд не понимаю, почему вокруг такая тишина, почему под ногами не качает и почему рядом дышит женщина, положившая холодную ступню мне на ногу.

А потом вижу Любу, слышу из соседней комнаты, как Данил снова ворочается во сне, и понимаю, что именно сюда я и должен был прийти. У нас обычная семья, не картинка из красивого журнала.

Мы ругаемся, миримся, спорим из-за ерунды.

Иногда я не туда кладу губку, забываю протереть стол после обеда или оставляю кружку возле компьютера.

Люба каждый раз смотрит на меня так, словно я специально проверяю её нервную систему на прочность, а потом начинает читать небольшую лекцию о том, что взрослый мужчина, офицер и будущий отец дочери должен уметь вытирать за собой крошки.

Я честно стараюсь. Не всегда получается, признаю, но стараюсь. Моя педантичная прекрасная Любаня помогает мне в этом каждый день, обычно громко и с выражением.

Данька сначала тяжело переживал переезд. Всё-таки пришлось менять школу, секцию, расставаться с ребятами, к которым он привык.

Первые недели он ходил мрачный, отвечал односложно и часто сидел с телефоном, переписываясь со старыми друзьями.

Я видел, что ему непросто, и даже несколько раз думал, не ошиблись ли мы, увезя его так далеко.

Но потом он втянулся. Нашёл новых друзей, записался в секцию, стал приходить домой с синяками, разбитыми коленями и историями, которые рассказывал за ужином, размахивая вилкой.

Сейчас после школы он сразу идёт на тренировку, потом возвращается голодный, как будто его неделю не кормили, и первым делом заглядывает к матери, чтобы спросить, как там сестра.

Иногда кладёт руку ей на живот и разговаривает с ребёнком так серьёзно, что мы с Любой молчим и только переглядываемся.

Он рад, что мы все вместе. Наверное, это для него важнее новой школы, города и друзей.

Теперь нам никто не мешает. Никто не стучит в дверь с чужими детьми, которых пытаются выдать за моих за определённую сумму. Никакие бывшие жёны не устраивают спектакли, никакие бабушки не приходят объяснять, почему наша мама недостаточно хороша для их сына. Никого.

И я никогда не думал, что обычное отсутствие чужих людей в собственной жизни может приносить столько покоя.

Мать теперь живёт с моим дорогим бывшим начальником. Как Люба и предполагала, они давно крутили роман, просто оба считали, что прекрасно всё скрывают.

Когда я узнал, даже удивляться не стал. В какой-то степени они подходят друг другу: оба любят решать за окружающих, оба уверены, что знают, кому и с кем будет лучше, и оба до последнего не признают собственных ошибок.

Ну, бог им судья. Дай бог счастья.

Я больше не хочу разбираться в их отношениях, слушать оправдания и выяснять, кто кого подтолкнул к очередной глупости. Ниночка дорогая постоянно к ним приезжает.

Мама, наверное, наконец получила ту семью, о которой мечтала, и теперь может сколько угодно обсуждать с