Реверс - Кейт Стюарт

— Столько, сколько, блядь, потребуется, — отрезаю я.

Папа резко вскакивает со стула, когда я направляюсь к выходу. Я вылетаю следом и делаю несколько шагов по мощеной дорожке, прежде чем резко разворачиваюсь к нему.

— Можешь ничего не говорить. Я и так знаю.

— Он просто не в форме сегодня, — спокойно отвечает он. — Всего один день, Истон. Дай ему время собраться.

Папа догоняет меня одним шагом и поднимает мои перебинтованные пальцы.

— Ты, черт возьми, кровью заливаешь свой Strat[71]. Пора сделать паузу. Ты загоняешь и ребят, и себя.

— Он может лучше, — упрямо отвечаю я. — Он играет ниже своего уровня.

— Он это знает, — спокойно говорит папа. — И именно поэтому злится еще сильнее. Просто дай ему время собраться.

Я сжимаю пальцами волосы и резко выдыхаю. Папа усмехается.

— Ты сейчас зациклился не на том. Общий звук у вас плотный, Истон. Почти идеальный. Так что дай им немного, мать его, поблажки.

— Пап, ты не можешь вмешиваться.

Сигарета болтается у него в губах, зажигалка уже в руке. Он пригвождает меня взглядом.

— Даже не начинай. Я в той комнате не сказал ни слова, пока ты сам не втянул меня в разговор.

— А ты вообще хоть раз задумывался, что это ты их нервируешь?

Он фыркает, чиркает зажигалкой и закуривает. Выпускает дым и продолжает уже спокойнее:

— Да, они профессионалы. Но ни один из них не способен по щелчку менять инструменты и играть на твоем уровне. И, слава богу, они пока этого не до конца понимают. Потому что, если поймут — это их просто раздавит. А чем чаще ты тычешь их в промахи, тем отчетливее до них доходит разница между вами.

— Ладно, — резко обрываю я, чувствуя, как адреналин постепенно сходит на нет.

Я выжат. Мы все выжаты.

Мы пахали как проклятые целый месяц, пытаясь собрать звук воедино. До старта тура осталось всего несколько дней, а мы всё еще не там, где я хочу нас видеть. И это моя ответственность. Моя вина. Я слишком долго тянул с решением о релизе, и в итоге у нас было всего несколько недель, чтобы по-настоящему сыграться.

Надо отдать им должное: всё это время они отрабатывали свои партии в одиночку, оставаясь наготове, на случай если я всё-таки решусь нажать на курок.

А теперь, когда выстрел уже сделан, давление только нарастает. День за днем.

— У тебя есть время, — говорит отец так, будто читает мои мысли. Спокойно. Уверенно. — В начале нашего первого тура мы были куда слабее, чем вы сейчас.

— Я понимаю, — повторяю я, пока он затягивается сигаретой и недоверчиво качает головой.

— Нет, не понимаешь, — говорит он. — И сама мысль о том, что они тебя боятся, просто нелепа.

Он выпускает ровную струю дыма.

— Правда в другом. Они просто не были готовы к тебе. Подумай сам, сын. Ты требуешь, чтобы они с ходу взяли трек со сложной ритмикой. Он начинается в четыре четверти, потом уходит в три, местами вообще ломает размер. Плюс смена в припеве. И всё это — песня, с которой до сегодняшнего дня они были знакомы лишь поверхностно.

Он качает головой.

— Это всё равно что сунуть, черт возьми, четырехлетнему ребенку первую в жизни скрипку и в тот же день положить перед ним ноты Моцарта.

Он ловит выражение моего лица, и уголки его губ трогает сдержанная, почти гордая улыбка.

— Не знаю, радоваться мне или беситься из-за того, что ты до сих пор мне не веришь, но, — он кивает большим пальцем за плечо, в сторону студии, — всё, что там сейчас происходит, ко мне не имеет никакого отношения.

Он швыряет сигарету на землю, давит ее носком ботинка и подходит ко мне вплотную.

— Если ты позволишь злости и раздражению взять верх, можешь прямо сейчас всё сворачивать, — говорит он жестко. — Нравится тебе это или нет, но впервые в жизни у тебя есть группа. И тебе придется научиться играть не только за себя.

Он смотрит прямо, не смягчая слов.

— Перестань быть эгоистом в своих требованиях и наконец признай очевидное: твой талант — один на миллиард. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, как работать с другими музыкантами. Ты играл с лучшими.

— Мы можем лучше, — бурчу я.

— Совершенство — иллюзия, — отрезает он. — Половина удовольствия в группе именно в том, чтобы искать звук вместе. Давать их идеям вплетаться в твои.

Он делает паузу.

— Тебе придется ослабить контроль.

Пот на спине уже высыхает, пока я перевариваю его слова. Мне нужен душ. И сутки сна.

Если быть честным, большая часть моего напряжения вообще не имеет отношения к нанятым музыкантам, которых мы собрали несколько месяцев назад. Всё это из-за женщины, оставившей меня застрявшим между влюбленностью и ненасытным любопытством.

Я знал это еще тогда: ни время, ни расстояние, ни черта не изменят. И оказался прав.

Вместо того чтобы вариться в том, что мне неподвластно, я с головой ушел в оттачивание того, что могу контролировать.

— Ладно, — наконец говорю я.

Похоже, удовлетворенный, отец разворачивается и возвращается в студию. Я захожу следом и сразу ловлю три взгляда, поднявшиеся поверх его плеча и тревожно уставившиеся на меня. Этого хватает, чтобы его слова окончательно дошли до меня.

Я педантичен. Часто — до перфекционизма. В студии это всегда работало мне на руку: я мог закрепить мелодии и ноты именно так, как слышал их в голове. Но если я правда хочу, чтобы всё получилось, мне придется оставить часть этого перфекционизма здесь, в студии, в этих стенах.

Решение приходит быстро.

Я поворачиваюсь к Эл-Элу, с которым мы бодались в лид-партии почти два часа из-за сложности трека.

— Еще раз, — говорю я спокойно, без нажима. — В этот раз иди за мной до расхождения.

Эл-Эл формально наш основной лид-гитарист, и я ожидаю хотя бы тень сопротивления. Но он просто хрустит шеей и подтягивает ремень гитары. В тот же момент Тэк поднимает палочки. Сид, как обычно с выражением скуки, которое, кажется, у него по умолчанию, швыряет пустую бутылку в мусор и тоже пристегивает бас.

Пусть они и профессионалы, все они — опытные музыканты, которые так и не дошли до того уровня успеха, который индустрия называет «настоящим». И я гонял их без пощады. В целом они держались достойно.

Но сегодня я протолкнул их дальше предела, и это было видно по лицу Тэка. Он сам себя удивил. Для меня это стало маленькой победой. Правда, произошло это