Мне уже не больно - Лили Рокс

Я бросила взгляд на Лазарева. Он продолжал рассматривать старинные игрушки, но я все равно не могла избавиться от страха, что он вдруг заметит эту странную связь. Как будто его холодное, неумолимое присутствие способно разрушить это маленькое волшебство, эту редкую и хрупкую химию, которая возникала между Олегом и Ланой.

А между ними действительно было что-то особенное. Они словно были единственными людьми в комнате, даже если говорили совсем немного. Их молчание казалось глубоким, наполненным значением. Это было что-то такое, что заставляло меня, впервые за долгое время, почувствовать, что мир не так плох, как казался раньше. Что в этом мире все-таки существует что-то светлое и настоящее. Их тихий обмен взглядами говорил о том, что где-то среди всех этих лжи, боли и разочарований все еще живет искра искренних чувств.

И я так боялась, что Лазарев разрушит эту чистую, светлую магию одним лишь своим замечанием или хмурым взглядом.

Тишину, насыщенную легкой мистической атмосферой, словно пропитанную искрами, разорвал резкий звук звонящего телефона.

Лазарев отошел, отвечая на звонок, и в комнате стало в мгновение ока уютнее, как будто с его уходом ушла какая-то напряженная энергия.

— Первый раз за все время наряжаем елку. Что-то в лесу сдохло, — негромко сказала Лана, нарушив тишину, воспользовавшись моментом, пока Лазарев был занят. Ее голос звучал немного саркастично, но в нем проскальзывало и легкое удивление, как будто она сама не верила, что это действительно происходит.

Олег, стоявший рядом, посмотрел на нее с теплотой.

— Разве это плохо? — произнес он, протягивая руку к коробке с игрушками. Его пальцы неожиданно встретились с пальцами Ланы, которые тянулись к ярко-синему шару. Этот мимолетный контакт, казалось, вызвал легкую искру между ними, заставив их обоих на секунду замереть.

Лана неожиданно одернула руку, словно ее обожгли. Ее лицо на миг вспыхнуло неловкостью, как будто этот невинный жест раскрыл перед ними что-то большее, чем просто украшение елки.

— Бери, — быстро сказала она, ее голос стал чуть тише. — Я возьму другой. — Она попыталась улыбнуться, великодушно уступая игрушку, но в ее взгляде читалось смущение, будто она не ожидала, что такая мелочь может выбить ее из равновесия.

Олег медленно взял синий шар, но его глаза еще несколько секунд задержались на Лане, словно пытаясь понять, что произошло в этот короткий миг.

Лазарев подошел с телефоном в руках, чуть нахмурившись, и негромко спросил:

— Лана, Даша, надеюсь, вы не будете против, если к нам присоединится еще один гость — Кирюша.

— Кихрюша? — переспросила я, почему-то представив маленького поросенка в испанской шляпе.

Лана прыснула в кулак, пытаясь не рассмеяться в голос.

— Кирюша, — сдержанно поправил Лазарев. — Кирилл. Сын Дениса Гавриловича. Оставить его не с кем.

— Конечно, я не против. Мы поиграем с ним. Я люблю детей. Ну… наверное, — ответила я, пытаясь выглядеть уверенно.

— О, поиграй с ним, поиграй. В салочки или прятки, — не сдерживаясь, засмеялась Лана. — А я понаблюдаю за этим с безопасного расстояния.

— Лана, прекрати паясничать, — строго оборвал Лазарев, бросив на нее осуждающий взгляд.

Лана закатила глаза, но не переставала ухмыляться, разворачиваясь к коробке с елочными игрушками.

Около десяти вечера все наконец уселись за стол. Телевизор включили фоном, с приглушенным звуком — просто для создания атмосферы, чтобы не отвлекать от общения. Лана разместилась по правую руку от Лазарева, который указал мне на стул рядом с собой, но я сделала вид, что не поняла жест и медленно прошла к стулу возле Ланы. Освободившееся место занял Денис Гаврилович. Кирюши не было видно, и за столом царила уютная тишина, в которой чувствовалась предновогодняя напряженность.

Это очень дорогой подарок

Денис Гаврилович аккуратно разлил по бокалам красное вино, и Лазарев, как хозяин дома, поднялся с первым тостом.

— Новый год — это праздник, который принято встречать в кругу самых близких, — начал он, его взгляд пробежал по лицам собравшихся и на мгновение задержался на мне. — Я не хочу нарушать эту традицию. Сегодня я хочу быть только с вами, с моей семьей. Вы — самые дорогие люди в моей жизни, и я готов свернуть горы, чтобы вы были счастливы.

Лазарев, слегка смутившись от собственной откровенности, усмехнулся.

— Я не мастер больших речей, но давайте выпьем за вас — за наше единство, за то, что мы здесь, вместе.

Он поднял бокал, и все последовали его примеру, поднимая бокалы в воздухе.

Уголок губ Ланы дернулся в ироничной ухмылке, едва заметной для остальных, но прежде чем кто-то успел что-либо заметить, она быстро сменила выражение на привычное, благодушное. Тем не менее, что-то в словах Лазарева явно ее задело. Это мимолетное движение лица было настолько коротким, что казалось призраком ее настоящих эмоций, спрятанных глубоко под маской равнодушия. Я почувствовала, как между ними проскользнуло напряжение — невидимое, но ощутимое.

Примерно через полчаса появился Кирюша, и тогда я поняла, почему Лана так посмеялась надо мной. Вместо маленького мальчика, которого я себе вообразила, к нам зашел длинный худощавый парень, явно старше меня. Ну, какие уж тут салочки и прятки? Кирюша сел рядом с отцом, напротив меня, и я сразу принялась рассматривать его. Прозвище «Кирюша» подходило ему идеально. В его облике было что-то свинячье — круглое лицо, маленькие свинячьи глазки, и крупные, выступающие вперед зубы, как у хряка. Каждый раз, когда он улыбался, эти зубы становились центром внимания, словно от них невозможно было оторвать взгляд.

Он смотрел на Лазарева с каким-то слепым почитанием, на Лану — с явным пренебрежением, а на меня — с каким-то странным любопытством, как будто я была чем-то новым и любопытным для него, словно игрушка, которую он хотел изучить и понять.

Когда Кирюша попросил меня подать хлеб, я на секунду замешкалась. Лана, не дождавшись, протянула ему ломоть сама. Кирилл уставился на нее с таким выражением, будто вот-вот его стошнит. Отвращение на его лице было настолько явным, что даже Денис Гаврилович, заметив это, нахмурился. Забрав хлеб, он сунул его сыну со словами:

— Ешь.

Кирилл принял ломоть дрожащими длинными пальцами, но не стал его есть. Он брезгливо запихнул хлеб под край тарелки, словно касаться его было ниже его достоинства. Лана заметила это и ухмыльнулась, одарив его своим фирменным, насмешливо-презрительным взглядом, который, казалось, мог сжечь кого угодно на месте.

До боя курантов все сидели за столом, с аппетитом ели, выпивали и вели разговоры. Лана была на удивление раскованной, ее лицо светилось улыбками, она щедро раздавала шутки, словно эпизод с хлебом