Мне уже не больно - Лили Рокс

* * *

Я медленно взяла четыре фигурки и разместила их одну за другой, в самом конце доски, у правого края. Они стояли выстроенные, как мрачный парад теней из прошлого, навсегда запечатленных в моем сознании. Вадим молча наблюдал, как я расставляю их, и его вопрос повис в воздухе, хотя слов не потребовалось. Мои глаза встретились с его взглядом, и я, наконец, прошептала:

— Это те, кому я желаю смерти.

Моя рука невольно сжалась в кулак, как будто, удерживая каждую фигурку, я пыталась сжать и те эмоции, которые они приносили.

* * *

А дальше был туман, плотный и оглушающий. Чьи-то крики — мои или чужие, трудно было понять. Чьи-то жесткие руки пытались меня удержать, не давая рухнуть окончательно в эту бездну. Я слышала Лану, ее шипение прямо в ухо:

— Угомонись уже, ненормальная.

Угомонилась. Но, кажется, перед этим успела заехать Лане — ее сдавленное ругательство еще звучало в голове. Все как в тумане. А потом ее голос стал тише, почти шепотом, едва слышным:

— Они не придут. Не бойся. Они больше не придут.

Ее слова словно проникали сквозь этот сумбурный хаос в моем сознании, медленно погружая в странное, тяжелое успокоение.

Когда очнулась, Лана сидела рядом, с помятым лицом и красными глазами. По ней было видно, что она совсем не спала. Я резко подорвалась на кровати, растерянно оглядываясь:

Лана тяжело вздохнула и произнесла, слегка хрипло:

— Ушел два дня назад. Не переживай, он больше не придет.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как ледяной страх начинает сжимать сердце.

— Странный вопрос, особенно после того, что было.

Не тебя крысы ели заживо!

Воспоминания накрыли ледяной волной. Я вспомнила, как запустила шахматную доску в стену, как фигуры летели в разные стороны, разбивая все на своем пути. Вадим пытался что-то сказать, но я уже кричала, сорванным голосом обвиняя его:

— Ты ничего не понимаешь! Ты не можешь мне помочь! Ты не был в том подвале! Не тебя насиловали и резали! Не тебя крысы ели заживо! Что ты вообще знаешь?! — Я тогда схватила его телефон и швырнула об пол, срываясь в дикий крик. — Возьми свои книжки по психологии и подотрись ими!

Я зажмурила глаза до боли, спрятала лицо в ладонях:

— Ох, что ж я натворила! Ясен пень, почему он отказался продолжать работу со мной. Любой нормальный человек отказался бы!

— Не переживай, это не он отказался. Лазарев его выгнал. Орал так, что стены тряслись, и большей частью на русском, знаешь, каком, — Лана усмехнулась.

— А Вадим? — я отняла руки от лица, пытаясь скрыть дрожь в голосе, и прикусила губу.

— Как всегда. Невозмутимый, истинный инопланетянин. Уходя, сунул мне визитку. Не думаю, что впечатлила его настолько, чтобы он жаждал встречи со мной.

— Позвони ему, пожалуйста, — я схватила Лану за руку. — Скажи ему, что я не хотела его обидеть. Это все случайно получилось.

— Ладно-ладно, только отпусти, — Лана выдернула пальцы из моей хватки. — Ты ведешь себя, как психованная, знаешь?

Я отодвинулась подальше и отвернулась, чтобы не видеть ее надоевшее лицо. Лана хмыкнула:

— Ну, хватит уже дуться. Кто такие "они"? Ты ведь кричала, что они придут за тобой.

— Не скажу, — я уткнулась в стену, укрываясь в теплом, спокойном безразличии от действия психотропов.

— Как хочешь. Может, музыку послушаем? — Лана встал, явно собираясь за наушниками. Придется слушать, от нее так просто не отделаешься.

Она сдержала свое слово и позвонила Вадиму. Оказалось, Лазарев умолчал о том, что я полгода провела в психушке, сказав лишь, что у его подопечной начались неврозы и бессонница.

— Он кое-что передал тебе. Два слова: нарисуй и уничтожь. Ничего не пояснил, мол, сама поймешь. Это о них, да? — Лана прищурилась, словно пыталась прочитать что-то на моем лице. Ждала правды. Но так и не дождалась, отведя взгляд и погружаясь в разглядывание узора на обоях. Прости, Лана, но даже ты никогда не узнаешь, что произошло со мной. Если бы ты узнала — то не сидела бы здесь. Ты бы просто брезговала мной.

— Он не злится на меня? — спросила я, ощущая, как голос дрожит.

Лана молчала, словно не слышала, потом, наконец, повернулась и покачала головой.

— Мне кажется, он злится только на Лазарева. Но не за то, что он его выставил, а за то, что он не понимает, насколько тебе нужна настоящая помощь.

Я не хотела делиться своими мыслями с Ланой. Что бы она ни сказала или ни спросила, все казалось пустым и бессмысленным. Как только она начала увещевать меня, я, собрав все силы, выгнала ее, хотя Лана упорно не желала оставлять меня одну. Оставшись в тишине, я почувствовала себя гораздо лучше. Слова Вадима начали звучать громче, чем когда-либо.

Он хотел, чтобы я вспомнила то, что я так отчаянно пыталась упрятать в самые глубины своей памяти. То, что каждую ночь прорывалось в кошмарах, заставляя снова и снова переживать тот ужас. Каждая ночь была возвращением в тот подвал, где я заново испытывала все моменты той страшной ночи. Я видела себя со стороны, словно чужой, беспомощный наблюдатель, но вся боль и страх были такими же реальными, как тогда. Я просыпалась, задыхаясь от собственных криков, вся мокрая от пота, сердце стучало так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

А потом наступало облегчение. Всего лишь сон. Я всегда хваталась за это мысль, словно за спасительную соломинку. Но лица… Их лица. Они всегда возвращались ко мне — размытые, безликие пятна, которые каждый раз накладывались на мужчин, которых я встречала. В каждом незнакомце, любом мужчине среднего возраста я видела своего насильника. Эти «пятна» никогда не исчезали полностью, они жили во мне, оставляя мне лишь хрупкую надежду на то, что я смогу снова стать нормальной. Но нормальной я не была. Я шарахалась от всех, боясь вновь встретиться с этими монстрами.

Вадим был прав. Я должна перестать бояться. Я должна вспомнить их — каждого. Их имена, их лица. Я должна снова, хотя бы в своем воображении, встретить их и, возможно, нарисовать. Увидеть их, пусть даже на бумаге, взглянуть им в глаза. Может, тогда я перестану быть пленницей прошлого, смогу вырваться из этого бесконечного круга страха.

Нужно было сесть за мольберт, достать краски и сделать то, чего я так боялась. Нарисовать своих демонов, чтобы уничтожить их раз и навсегда.

Сначала на бумаге возник