Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

На самом деле — меньше. Потому что в больших домах час никогда не принадлежит тем, кто спешит. Он принадлежит слугам, сундукам, седлам, бумагам, приказам, людям, которые вдруг начинают падать в обморок, вспоминать о семейной чести, спорить о праве сопровождения и делать вид, что именно сейчас без их мнения мир остановится. А у нас не было права ни на чей семейный театр.

Я вернулась в свою временную комнату уже не той женщиной, которая впервые вошла сюда как подозреваемая жена под надзором. Комната была той же: тяжёлые шторы, тёмный камин, стол, кресло. Но всё вокруг уже воспринималось иначе. Не клеткой. Промежуточной точкой перед выездом в место, где нас будут ломать уже не родом, а столицей.

Нора ждала меня с дорожным платьем, плащом, перчатками и слишком серьёзным лицом.

— Миледи.

— Не начинай так, будто я уже в гробу, — сказала я, снимая тяжёлый заловый пояс.

— Я не так, — быстро ответила она. — Просто… вы выглядите так, будто сейчас опять уйдёте туда, откуда люди не возвращаются прежними.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Умная девочка.

Слишком быстро взрослеющая рядом с чужим ужасом.

— Возможно, — честно сказала я. — Но обратно я всё равно вернусь.

— Вы уверены?

— Нет. Но не собираюсь давать замку удовольствие видеть мой страх.

Она кивнула с таким видом, будто запомнила ещё одно правило жизни в этом доме.

Пока она застёгивала на мне тёмно-синее дорожное платье, я продиктовала ей первое письмо. Не длинное. Без лишней откровенности. Только список: что из бумаг спрятать глубже, кому не открывать, кого из слуг не подпускать к комнатам Мирэны, Ровены и матери Элинарии, где искать Тарвисовы печати, если начнут ломать замки от моего имени.

Нора записывала быстро.

— И ещё, — сказала я. — Если увидишь у кого-то знак надломанной лилии или услышишь, что нас уже официально ждут при дворе «по особому распоряжению», немедленно неси это Тарвису. Даже если придётся ворваться к нему в спальню.

— Хорошо.

— И не доверяй жалости. Особенно мужской. Особенно если она появляется внезапно.

Она моргнула.

— Это тоже правило?

— Одно из лучших.

Второе письмо было матери Элинарии. Короткое. Аккуратное. Не о клятве, не о вычеркнутых женщинах, не о короне, не о сердце пламени. Только о том, что я еду по делу рода, что ей нельзя верить ни слухам, ни красивым объяснениям, и что слабость сейчас будет использоваться так же охотно, как раньше её покорность.

Третье — брату.

Вот его писать оказалось труднее.

Не потому, что мне было его особенно жаль. А потому, что такие мужчины опасны именно в момент, когда наконец понимают, что их сестру много лет держали не под защитой, а под расчётом. Из них в этот миг полезно лезет кровь, гордость и жажда умереть так, чтобы потом все признали их благородство. А мне не нужен был ещё один труп ради семейной драмы.

Я написала прямо:«Не делай из моей жизни повод для своей красивой гибели. Если хочешь быть полезен — живи, молчи, смотри и запоминай. Все, кто торопится умирать за честь, обычно умирают за чужую выгоду.»

Нора дочитала, моргнула и очень тихо сказала:

— Жёстко.

— Зато ясно.

Когда письма были запечатаны, она вдруг замялась.

— Миледи… а можно вопрос?

— Можно. Но один.

— Вы… правда уже не боитесь милорда?

Вот так.

Прямо.

Без шелка.

Я села в кресло, на секунду позволяя себе тяжесть спины и ног. После сердца пламени тело всё ещё жило как будто в два слоя: мой обычный — усталый, нервный, перегретый, и новый — внутренний, тихо светящийся, где знак и узел больше не были чем-то внешним. Я чувствовала его почти всё время. Как второе дыхание под кожей.

— Боюсь, — сказала я.

Нора удивлённо подняла голову.

— Только уже не так, как раньше.

— А как?

Я усмехнулась. Криво. Почти зло.

— Раньше я боялась, что он меня добьёт. Теперь — что не успею сказать ему всё до того, как нас обоих добьют другие.

Она покраснела так сильно, что даже в полумраке было видно.

— Я не это имела в виду, миледи…

— Я знаю.

И всё же именно это было правдой.

Когда я вышла, Каэлин уже ждал в коридоре.

На нём был тёмный дорожный камзол без гербовой роскоши, поверх — плотный плащ, застёгнутый высоко, чтобы скрыть повязку на плече. Волосы убраны назад, лицо усталое, слишком жёсткое и, как назло, ещё более красивое от этой усталости. В руке — перчатки. На столике рядом — свёрнутый плащ для меня, если понадобится второй слой в дороге.

Он посмотрел на меня так, как в последние часы начал смотреть всё чаще: прямо, внимательно, без попытки сделать вид, будто не замечает, как я изменилась. Или как изменилась его собственная реакция на меня.

— Письма? — спросил он.

— Да.

— Полезные?

— Надеюсь, что ядовитые ровно настолько, чтобы никому не захотелось творить благородную глупость без нашего участия.

Уголок его рта дёрнулся.

— Тогда хорошие.

Он протянул мне второй плащ. Я взяла. Наши пальцы задели друг друга, и от этого лёгкого касания внутри отозвался узел — уже привычным тёплым ответом. Не вспышкой. Не ударом. Просто подтверждением.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Всё ещё так? — спросил он тихо.

— Да.

— Болит?

— Нет. А у вас?

Он на секунду опустил взгляд на перевязанное плечо.

— Терпимо.

— Лжёте.

— Немного.

— Это уже прогресс.

Мы пошли вместе по северному коридору, и впервые за весь день у нас вдруг оказалось несколько минут без чужих голосов, приказов, трупов и открытых дверей. Только камень, шаги и слишком много невысказанного между нами.

— После столицы, — сказал он внезапно.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Если мы доедем. Если не сдохнем при дворе. Если дом не решит окончательно рухнуть нам на головы.