Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

После этого ты всё ещё сможешь сказать мне, что между нами не только клятва?

Я молчала секунду. Две.

Не потому, что не знала ответа.

Потому, что знала его слишком хорошо.

— Да, — сказала я. — Смогу.

Он выдохнул так тихо, что это могло бы сойти за обычный шаг. Но я уже умела различать. В этом выдохе было больше облегчения, чем он сам себе позволил бы признать.

— Тогда и я скажу это там же, — ответил он.

— Как романтично. Сначала следственная палата, потом признания?

— У тебя ужасный вкус в выборе времени.

— У нас обоих.

Он коротко усмехнулся.

И именно эта почти-нормальность ударила по мне сильнее, чем любой взгляд. Потому что среди всей крови, документов, рода и короны вдруг на секунду возникло то, чего у нас никогда не было: будто мы уже умеем говорить друг с другом как люди, а не как враждующие фигуры старого механизма.

Наверное, поэтому следующий удар оказался таким точным.

Из-за поворота вышел брат Элинарии.

Лицо бледное. Глаза тёмные, не спавшие. В руках моё письмо, уже вскрытое. И выражение такое, словно он только что прочёл не просто слова сестры, а приговор собственной бесполезности.

— Ты серьёзно? — спросил он без приветствия. — Вот так? «Не умирай красиво»?

— А вы хотели более поэтичную формулировку? — спросила я.

Каэлин остался рядом, но не вмешался. И я была благодарна именно за это.

Брат шагнул ближе.

— Я всё это время думал, что должен был тебя защищать.

— Должны были. Но не защитили.

Он вздрогнул, как от удара.

Жестоко?

Да.

Но лучше сейчас. Здесь. Чем потом, когда он полезет с мечом в чью-то шею ради запоздалой мужской чести.

— Я не знала, — сказал он глухо. — Клянусь, я не знал про это… про реестры, выбор, кровь…

— Знаю.

— Тогда почему ты смотришь так, будто я уже виноват?

Я подошла ближе.

— Потому что незнание не всегда невиновность. Иногда это просто удобство. Ты видел, как меня готовят молчать? Видел. Видел, как мать бледнеет при одном имени рода Арденов? Видел. Видел, как вокруг брака стало слишком много странных запретов? Видел. Но тебе было легче считать, что всё в порядке, пока это не выглядело открытым насилием.

Он молчал.

Потому что спорить было нечем.

— И что теперь? — спросил он. — Ты хочешь, чтобы я просто остался здесь и ждал, пока тебя сожрут при дворе?

— Нет, — ответила я. — Я хочу, чтобы ты впервые стал полезен не кулаками, а памятью. Смотри. Запоминай. Кто с кем шепчется. Кто начнёт резко уничтожать письма. Кто попытается сбежать. Кто будет слишком громко проклинать Эйрина, чтобы отвести подозрение от себя. Вот это мне нужно. А не твоя красивая кровь на чьём-то мече.

Он опустил глаза на письмо в руке.

— Ты сильно изменилась.

— Поздно заметил.

Это было сказано совсем тихо. Но попало.

Каэлин заговорил впервые:

— Она права. Если хотите быть полезны сестре, выживите и соберите то, что пропустили за все эти годы.

Брат резко поднял голову. На секунду между ними вспыхнуло что-то старое — мужское, злое, полное вины и соперничества за право говорить о женщине, которую один не защитил, а другой слишком долго не понимал.

Но мой брат всё же оказался умнее, чем я ожидала.

Он коротко кивнул.

— Хорошо. Тогда вернись. Иначе всё это вообще не будет иметь смысла.

Я не ответила.

Просто забрала у него письмо и пошла дальше.

Когда мы отошли, Каэлин очень тихо сказал:

— Это было жёстко.

— Знаю.

— И правильно.

— Тоже знаю.

Во внутреннем дворе уже всё было готово.

Шесть всадников. Две закрытые кареты. Одна — для бумаг, Ровены, Мирэны и Аделис. Вторая — для Эйрина и Сорена под двойной охраной. На каждой — простые дорожные знаки, без явного герба, чтобы не кричать на весь тракт, кто именно едет и с какой бедой.

Тарвис стоял у карты, указывая маршрут двум людям. При нашем появлении сразу подошёл.

— Восточный объезд через старую заставу, потом нижний тракт до реки, потом меняем лошадей в Трёх Камнях. Если нас захотят догнать от замка — потеряют время на основной дороге. Если от двора — это уже другой разговор.

— Хорошо, — сказал Каэлин. — Что с пленниками?

— Эйрин зол и молчит. Сорен слишком тихий, а потому подозрительный. Мирэна держится. Ровена, как ни удивительно, тоже. Аделис… — он замялся.

— Что? — спросила я.

— Слаба. Но говорит, что дотянет до столицы. Я ей не верю, но спорить не стал.

Я коротко кивнула. Это тоже надо было держать в голове. Аделис не просто свидетель. Она — ходячая вычеркнутая строка рода. И если умрёт до двора, половина живой правды уйдёт вместе с ней.

— Где вызов? — спросил Тарвис.

Я достала пакет из внутреннего кармана плаща.

— У меня.

— Хорошо. И так и остаётся. Если у кого-то перехватят вещи, сначала полезут не в женский карман.

— Оптимистично, — буркнула я.

— Практично.

Ровену и Мирэну уже вели к первой карете. Ровена шла сама, не опираясь ни на кого. Мирэна — так же гордо, хотя я видела: её качает после удара и всего остального. Аделис вышла последней. Медленно. Слишком бледная. Но когда её взгляд встретился с моим, она едва заметно кивнула.

Не «береги себя».

Не «мы ещё увидимся».

Просто как человек человеку:не сорвись на полпути.

Я ответила тем же.

Эйрина выводили отдельно. Руки скованы. Лицо — серое, но осанка всё ещё прямая. Даже теперь он пытался выглядеть не пленником, а хозяином, которого временно задержали собственные глупые дети. От одного этого вида хотелось подойти ближе и ударить. Не как дочь линии. Как женщина, которую всю жизнь считали телом для чужой схемы.

Он заметил меня.

И, конечно, усмехнулся.

— Собралась ко двору с моим сыном, — сказал